— Как это случилось, Юра? — совсем не строго спросил он.
Мальчик еще больше насупился.
— Скажи, как получилось, как ты разбил окно? А?
— Модель вырвалась из рук, — шмыгнул носом Юра.
— А зачем ты в зале заводил ее.
— Я не в зале. Она из пионерской комнаты вылетела.
— Врет он, Александр Петрович, — вскочил завуч, — не могла модель сама из комнаты вылететь в зал. Врет.
Юра Колыгин гневно вскинул на завуча наполненные слезами глаза. Стиснул кулаки.
— Я вру, да? Я не вру.
Директор примиряюще поднял руку.
— Развели тут всякие модели, треск в школе, бензин… Я вас предупреждаю, Александр Петрович, все это может плохо кончиться — окна побьют и школу спалят.
Директор подошел к Юре Колыгину, положил ему на плечо руку и своим обычным ровным голосом спросил:
— Как же все-таки получилось, а?
— Я нечаянно, Александр Петрович. Петр Тимофеевич сказал, чтобы проверить всем модели. А я завел, а она вырвалась и полетела. А тут Леонид Викторович открыл дверь… — Юра еще сильней нагнул голову, торопливо шоркнул рукавом под носом.
— Ладно, иди домой. Скажи отцу, чтобы застеклил.
Юра потоптался, не спуская глаз со своей модели, повернулся и побрел к двери.
В пустынном коридоре, прижавшись к двери учительской, его поджидала девочка в пуховом платке, повязанном накрест за спиной, с портфелем. Она побрела сзади, участливо поглядывая в затылок незадачливому авиамоделисту. Тот вошел в класс, взял сумку. Девочка из-за двери провожала его серыми грустными глазами. Едва он вышел из класса, девочка — за ним. Около раздевалки Юра вдруг остановился.
— Ну, чего ты ходишь за мной?
Девочка, не обращая внимания на раздражение, глядела ясными преданными глазами.
— Юра, тебя сильно ругали?
— А тебе не все равно?..
Хлопнул об пол сумку, зашел за перегородку, стал надевать пальто. Девочка подняла сумку и держала, чуть оттопырив руку.
— Модель жалко — разбилась, — уже мягче добавил он, нахлобучивая шапку с болтающимися завязками.
А в это время в кабинете директора завуч нервно говорил:
— Вы, Александр Петрович, неправильно поступаете! Я привел к вам хулигана, а вы даже не наказали его, не приказали ему привести родителей, не сделали из этого случая урок для всех учащихся. Поэтому у нас в школе и дисциплина хромает, поэтому и успеваемость… не высокая.
Директор спокойно слушал его, разглядывал тропические заросли на оконном стекле. Весьма живописно нарисовал мороз неведомые сибирякам джунгли, а нет желания потрогать рукой развесистую пальму, узорный папоротник — мертвые они, холодные. Так и «педагогика» Леонида Викторовича.
— Я бы на вашем месте, — продолжал завуч, — этот случай поставил на обсуждение общешкольного собрания. Я бы…
— Скажите, Леонид Викторович, — перебил его директор, — вы никогда в детстве не разбивали окон?
Завуч удивленно заморгал. Но тут же в струнку сжал губы, еще больше выпятив острый подбородок.
— При чем здесь я?
— Просто интересно. Мне кажется, вы никогда не делали ничего недозволенного даже в детстве.
Завуч поднял голову, глаза его сверкнули.
— Да, вы правы. И я горжусь этим!
— Меня удивляет, почему вы пошли в педагоги? Вы же не любите детей.
— В школе нет детей, — ответил он, видимо, повторив давно облюбованную им фразу. — В школе есть учащиеся и есть распорядок дня, который обязателен для всех и для каждого в отдельности.
Александр Петрович только произнес:
— Мда-а…
Подойдя к окну, чтобы прикрыть распахнутую форточку, он снова увидел Юру Колыгина, насупленного, в распахнутом пальто («Ведь простудится, паршивец…»), и свою дочь Алю, заглядывающую дружку в лицо и, видимо, старающуюся успокоить его. Александр Петрович улыбнулся. «Распорядок дня… Разве вот это втиснешь в распорядок?» Провожая взглядом спину удаляющегося из кабинета завуча, он улыбнулся: «Правильно прозвали его ребятишки ходячим гербарием. Очень точно подметили, паршивцы…» И, уже выходя из школы, решил: «Надо поговорить с ним по душам, в другой обстановке. Домой, что ли, его пригласить…»
2
После морозного дня, тем более проведенного в дороге, было приятно залезть под одеяло, поджать колени и затаиться, пригревшись. Может, из-за этого послеморозного уюта и любила Катя зиму. Любила, как кошка, свернуться клубочком на мягкой постели и, зажмурив глаза, под вой ветра в трубе, скрип ставней и потрескивание дров в печи мечтать.