Сегодня она притихла под одеялом точно так же. Завтра — районная комсомольская конференция, и Сергей, конечно; устанет, будет рассеянным. Бедный, сколько он переворочал дел, готовясь к этой конференций! Но Катя надеялась, что вечером лаской она развеет всю его усталость, разгладит складку между бровей. Она весь вечер будет целовать его, так целовать, как никогда раньше этого не делала. Пусть узнает, как она его любит. Она будет своим дыханием отогревать его пальцы, будет шептать самые ласковые, самые заветные слова, а их для него она накопила много, очень много этих несказанных слов. А он пусть говорит только одно слово: «Катя». Пусть говорит так, как умеет это делать только он один: «Катя… Ка-т-я… Ка-а-тя…»
— Катя… Катя… Вставай ужинать.
— Спит, не тревожь ее. Намерзлась за дорогу…
А утром в райкоме, в людской сутолоке кто-то стиснул ее локоть. Обернулась — он, осунувшийся за эти две недели, но улыбающийся.
— Здравствуй, Катя.
Вспыхнула от неожиданности, смутилась. Не успела ничего ответить. А он уже пробирался дальше, здоровался с другими, громко спрашивал:
— Товарищи, все зарегистрировались? Проходите в клуб, скоро начинать будем…
Потом они сидели в президиуме рядом. Сергей после доклада был заметно возбужден. Катя краем глаза следила за каждым его движением. С первой же минуты почувствовала, что у Сергея хорошее настроение, что не без удовольствия слушает он, как бодро один за другим говорят выступающие об успехах, от имени своих организаций берут обязательства не останавливаться на достигнутом. Но не знала Катя, что Сергей в эти минуты не столько слушал делегатов, сколько думал о ней. Думал, как приятно, что она — не какая-то Лиза из Михайловки, которая понятия не имеет о его интересах, о его делах, а товарищ, с которым можно говорить обо всем, что ни у кого нет такой девушки — весь район ее знает, все уважают как лучшего секретаря комсомольской организации.
Эти мысли и бодрые речи делегатов настраивали Сергея благодушно.
Конференция проходила почти триумфально — сплошь победы, сплошь рапорты о хороших новых начинаниях — время такое, что даже этот, отдаленный сибирский район захлестывала волна энтузиазма первых сталинских пятилеток, волна стахановского движения, раскатившаяся с далекого Донбасса.
— Товарищ Сталин выдвинул лозунг: «Кадры решают все! — между тем говорил с трибуны молодой агроном райзо, длинноволосый, в очках и галстуке. — Вслед за Алексеем Стахановым, в четырнадцать с лишним раз перевыполнившим норму, появился на горьковском автозаводе Бусыгин, на железной дороге — Петр Кривонос, в текстильной промышленности — сестры Дуся и Маруся Виноградовы, которые вместо десяти станков стали работать на ста четырнадцати каждая. Появились ударники в сельском хозяйстве. Это — украинская колхозница Мария Демченко. — Парень, то и дело тыкавший пальцем в переносицу, поправляя сползавшие очки, вдруг сдернул их и уставился в зал по-стариковски тусклыми, невыразительными глазами. — В счастливое время живем мы, товарищи. Всенародное движение за перекрытие норм нашло поддержку и у нас в районе. — Агроном снова водрузил на нос свои большие очки и стал опять привычным, глазастым. — Петуховские комсомольцы, например, нынче осенью взяли обязательство провести обмолот убранного простейшими машинами хлеба за две недели. И выполнили это обязательство. Это, товарищи, заслуживает всеобщего одобрения и поддержки.
В конце председательствующий Урзлин предоставил слово новому секретарю райкома партии Переверзеву. При Данилове его мало знали, слишком незаметным был. И сейчас рассматривали его с любопытством. Сутулый, с густой сизой синевой бритых щек и сросшимися на переносье бровями, он многим показался мрачным, нелюдимым. Но стоило ему заговорить, как первое впечатление мгновенно исчезло. Голос у него был приятный, слова цеплялись одно за другое легко и свободно: они катились по залу, словно бусинки по ниточке — кругленькие, отшлифованные, сверкающие. И речь его как ожерелье, разноцветная, переливистая. Новый секретарь говорил о всенародном трудовом подъеме, о счастливой жизни, в которую вступили советские люди и, в частности, колхозное крестьянство.
— Но враги народа, — говорил он, все больше и больше завладевая залом, — не хотят пустить нас в светлое здание социализма, на каждом шагу строят нам козни, вредят. Эти враги коварные…
— Вы нам хоть одного покажите, — выкрикнул кто-то с места. — Хоть бы посмотреть, какие они бывают!