— Критиковать никто не запрещал, — громко ответил Грядинский.
— Правильно, — подтвердил Бочаров, — директивы такой не было. Но тем не менее за критику стали расправляться недозволенными в партии методами — коммунистов за критику стали сажать в тюрьму. Ты, Роберт, не делай оскорбленное лицо, не возмущайся. Об этом ты слышишь не впервой. Мы с тобой не один раз разговаривали об этом. Но ты меня не хотел понять. Просто не захотел. А я тогда и теперь говорю: ты сам не веришь, что треть бывшей краевой партийной организации, которая сейчас сидит в тюрьме, враги народа. Не веришь ты в это. Не верю и я, не верят другие делегаты. Не может того быть, чтобы каждый третий среди нас был врагом. Говорил я тебе это? Говорил! Тогда и сейчас я тебе повторяю, что ты делаешь преступление перед партией, перед мировым революционным движением.
— Значит, ты считаешь, что я…
— Нет, этого я не считаю, — перебил он Эйхе, — я не считаю, что ты делаешь это умышленно. Не считаю потому, что очень хорошо тебя знаю. Ты честный, преданный партии и Сталину большевик. Но ты чем-то ослеплен. Ослеплен основательно, поэтому и позволяешь такой произвол над коммунистами. Ответь нам, сидящим здесь посланцам областной партийной организации, почему органы НКВД арестовывают коммунистов, не спросясь райкома или другого партийного органа? Почему? Кто им дал такое право? Партия у нас руководит государством или органы НКВД?
— Государством руководит партия, — ответил Эйхе. Он поднялся из-за стола и теперь бегал по сцене. — А врагов карают органы НКВД. И не всегда обязательно разбирать того или иного врага с партийным билетом в кармане на заседании бюро.
— Но есть же устав партии, — возразил Бочаров, — который обязателен для всех коммунистов.
— Обязателен, — согласился Эйхе. — Но в уставе не сказано, что враг, пробравшийся в партию, может прикрываться партийным билетом как щитом и творить свое гнусное дело. — Эйхе явно нервничал. Это чувствовалось по усилившемуся акценту. — Партия не позволит партийный билет использовать своим врагам как отмычку, при помощи которой они проникают в наш партийный и государственный дом.
— Погоди, — перебил его Бочаров. — О партийности того или иного члена партии может судить только партийная организация, а не органы НКВД.
— Там тоже люди с партийными билетами.
— Это не имеет значения. Их партия не уполномачивала решать судьбы коммунистов.
— Ты что, не доверяешь нашим органам НКВД? — Подошел Эйхе к Бочарову. Их разделяла теперь только трибуна. — Ты сомневаешься в их принципиальности и добропорядочности?
Два старых большевика стояли друг против друга, ухватившись руками за края трибуны и глядя друг другу в глаза. Зал замер, следя за этим поединком.
— Да! — Ударил ладонью о трибуну Бочаров. — С некоторых пор начал сомневаться. С тех пор, как стал твориться произвол.
Эйхе круто повернулся, резко бросил на ходу:
— Я лишаю тебя слова. Перерыв!
Но в зале никто не шевельнулся.
— А ты мне его не давал, это слово, — загремел Бочаров. — Тут партийная конференция, а не твоя вотчина. Мы тебя в диктаторы еще не выбирали.
Федор Павлович Грядинский постучал по кнопке колокольчика.
— Время вышло. Я вас лишаю слова, Бочаров! Объявляется перерыв.
Кое-кто в зале поднялся и нерешительно топтался на месте. Президиум встал дружно. Но тишина висела мертвая. А Бочаров постоял еще несколько секунд на краю помоста и стал тоже спускаться. Двери из зала были настежь распахнуты, делегаты обходили закурившего в проходе Бочарова, как зачумленного, быстро выскальзывали в фойе. Подошел Данилов.
— Опередил ты меня, Назар Фомич, — сказал он ему. — Правильно выступил. — И Аркадий Николаевич пожал ему руку. — Пойдем покурим.
Зал опустел. Лишь Эйхе с Грядинским и Сергеевым стояли на сцене, о чем-то отрывисто разговаривали. С подчеркнутым усердием курили в фойе делегаты. Страшная тишина стояла кругом.
Двое в форме НКВД подошли к Бочарову.