Потом они сидели на взгорке, и Юра старательно писал акварелью отдаленный лесок, долину Хвощевки и словно застланную до самого горизонта вышарканной дерюгой степь. Аля сидела рядом, обхватив руками колени, смотрела, как тоненький хвостик кисточки метался по листу ватмана, как оживал здесь в миниатюре уголок знакомых с детства окрестностей родного села. Вот из мутновато-грязного пятна стала образовываться березка косматая, огненная — почти точно такая же, как там, на склоне. Потом появились буроватые заросли хвощей. Они почему-то Але не понравились — не настоящие какие-то. Не видно, что они качаются. А рубчики на них слишком заметны, на самом деле их отсюда не видать. Вот горизонт такой же, как там. Аля заглядывала через Юрино плечо. Она любила смотреть, как он рисует. И вообще она все любила, что он делает. А делал он все серьезно, старательно.
Они долго молчали. Юра «оживлял» заросли хвощей, «разжижал» тени, чтобы подчеркнуть тусклость осеннего солнца. Аля молчала. Потом вдруг тихо сказала:
— Юра, мы вот здесь с тобой смотрим на природу, а папа уже два года не видит ее.
У Юры дрогнула кисточка. На поле с продолговатыми бороздами стерни получился поперечный коричневый мазок.
— Он хоть и враг народа, — продолжала Аля, — а ему все равно хочется посмотреть вот на такую березку. — Она уткнулась в колени, заплакала тихо, по-взрослому.
Юра осторожно положил кисточку, закрыл этюдник. Отодвинулся.
— Аль, ну не надо плакать. Ему от этого не полегчает.
— Нет, ему будет легче, — прошептала она в колени. — Я вот плачу, а ему от этого там будет легче. Я не знаю почему, только обязательно станет легче… Мы вот с мамой поплачем, потом успокоимся и ему там легче… А может, его уже и в живых нет. Тогда нам все равно легче.
Юра не смотрел на Алю. Он ковырял пальцем штанину на колене, и ему до того было жаль Алю, что он готов был разрыдаться сам. Уж если сажать людей, так сажали бы таких, как Гербарий — по нему никто бы не плакал. Жена бы, наверное, уже через месяц не плакала. И вообще многое не понятно в жизни. Ведь все равно Советскую власть не свергнешь, она же установлена навечно. Все ее устанавливали, весь же народ за нее. Зачем вредить? По-ихнему же все равно не будет. Никто же не согласится жить при царе опять…
— Ну вот и все, — сказала Аля, шмыгнув носом. — Теперь ему там легче и мне. Давай, Юра, дальше рисовать.
Юра поспешно раскрыл этюдник.
— Хочешь, я тебе подарю этот этюд?
Аля кивнула.
Юра торопливо дописал некоторые детали, поставил в углу листа дату и свою подпись: «Ю. К.».
В селе первым, кого они встретили, спустившись в улицу, был Валька Мурашкин, круглолицый, белобрысый, с мягким хохолком, зачесанным на бок.
— Вы все ходите? — спросил он с укором. — А ну, покажи, Юрк, что нарисовал.
Юра раскрыл этюдник. Валька долго разглядывал, поворачивая голову то так, то этак.
— Хорошо! — сказал он. — А я тут придумал знаете что? Давайте сегодня ночью поедем лучить щук, а? Вот втроем, а?
Аля по привычке посмотрела на Юру — как он скажет. У Юры вспыхнули глаза.
— Давай! — согласился он. — Это будет здорово!
— Только меня мама может не пустить, — с сожалением проговорила Аля. — Скажет, опять простудишься. Но ты, Юра, все равно за мной заходи. Может, пустит…
Было уже совсем темно, когда в окне ее комнаты послышался тихий условный трехкратный стук. Аля выскользнула из-под одеяла, распахнула створки. В палисаднике стоял Юра в фуфайке и шапке.
— Ну? — спросил он без околичностей.
— Мама не пускает, — с горечью сказала Аля. Облокотившись на подоконник, она высунулась наружу, зашептала: — Юрк, а это очень интересно, лучить?
— Ага. Знаешь, на носу лодки факел зажигают из пакли просмоленной, или бересту жгут. Лодка медленно плывет. Ты стоишь с острогой, а на дне все, все видно. Щуку увидел — р-раз! и готово… Ну, раз не пускает, значит, мы одни поедем.
— Ох, как я хочу с вами-и…
— Аля! — послышался из кухни материн голос.
— Ладно, иди. Завтра расскажешь. — Услышав материны шаги, Аля захлопнула створки.
— Ты с кем разговаривала?
— Юрка приходил. Я просила, думала, что ты пустишь.
— Ты так в рубашке и высовывалась?
— А кого стесняться-то, Юрку? Фи-и…
— Нет, дочка, ты уж большая! Неудобно так-то.
— Ну, да! Я ж летом-то купаюсь…
— Все равно.
6
Утром по пути в школу Юра занес Сахаровым большую щуку.
— Ма-ам! — закричала в восторге еще не умывшаяся Алька. — Посмотри.