— Этот кролик называется «венский голубой», этот — «Фла…» «Флама…» Марья! Как этого вон… вон того… Как фамилье его?
— Фландр, Федор Спиридонович.
— Во-во. Иноземный. А это русские горностаевые.
Пушистые зверьки быстро-быстро грызли морковку, зажав ее передними лапами.
— Зачем вы их держите? — с любопытством спросила Лада.
— Так. Для полного ладу в хозяйстве. Пух ихний знаете во сколько дороже овечьей шерсти принимается? Вот разведем целую ферму кролей. И мясо будем сдавать и пух. Бабам на платки хороший пух.
— Ну-ну, давай, — скептически заметил Сергей, — посмотрим, что у тебя получится.
Потом Лопатин водил их по отделу полеводства, хвастал кустистыми тяжелыми снопиками проса, гречки, морковью, огромной — шире обхвата — тыквой, полосатыми арбузами с большой школьный глобус. Угостил секретаря райкома и его жену…
Вечером Шатров, Новокшонов и Урзлин зашли в новую дощатую столовую. Там царил устойчивый многоголосый гомон. Столы были составлены посреди зала большим квадратом. Сидели председатели колхозов и оживленно разговаривали. В центре внимания были Лопатин и Кульгузкин. Лопатин, веселый, добродушный, сидел по-хозяйски, развалясь на стуле и засунув руки глубоко в карманы брюк. Кульгузкин, красный от водки или от возбуждения, топтался возле него и что-то доказывал, поминутно подталкивая его, стараясь завладеть вниманием. Но Лопатин отмахивался от него, как от надоедливой мухи. Когда начальство появилось на пороге, гомон на мгновенье смолк. Лопатин по-хозяйски вышел вперед, не без церемонии раскланялся.
— Прошу руководителей района к нам за компанию, — широким жестом пригласил он. — Потому как праздник сегодня у нас. У всех праздник. — Он еле держался на ногах. — Сергей Григорьевич, с меня сегодня причитается. С удовольствием угощаю. Всех угощаю. Я сегодня победитель соревнования. Проходи, Сергей Григорьевич, проходи, хороший ты секретарь наш. Свой ты парень, наш!
— Сергей Григорьевич, ты посмотри, — протягивал развернутую газету Лопатин. — Ты посмотри, как в газете меня разрисовал редактор. Вот шельмец! Ну, мастак! Читаю и не верю, что это обо мне. Факты и цифры — все правильно, но уж до того красиво со стороны смотреть на себя. Прямо-таки будто и не я, а какой-то герой, о каких в книжках пишут.
— Вот ты таким и будь, каким он тебя описал, — улыбался Сергей.
— Таким и буду. Честное слово, таким буду. Он, шельмец, знает, кого на ком покупать! Да я теперь, Сергей Григорьевич, Душа ты чудесная, даниловская, в лепешку расшибусь, а таким буду…
3
В этот день ребята допоздна пробыли на выставке — ходили по павильонам, заглядывали в каждый закуток.
Тимка Переверзев вызвался достать арбузов — уж больно соблазнительно они выглядели на стендах.
— У меня есть знакомый председатель. Он всегда при отце к нам заезжал. Добрый такой. Он даст.
И ребята, ведомые Тимкой, гурьбой направились к павильону Петуховского сельсовета. Они обошли уже почти все отделы, осмотрели все стенды, а Тимкиного знакомого все не было.
И вдруг Тимка рванулся вслед за квадратной спиной. Забежал спереду.
Михаил Ксенофонтыч, здравствуйте, — улыбнулся Тимка. — Что-то вы перестали к нам заезжать?
«Знакомый» маленькими свинячьими глазками холодно окинул рослую Тимкину фигуру, отвернулся.
— Арбузы у вас нынче хорошие уродились… — продолжал Тимка и осекся. — Вы что, не узнали меня? — спросил он вдруг.
Председатель, не оборачиваясь, буркнул:
— Узнал. Переверзевский выродок… — глянул на Тимку косо. — Как не узнать…
Тимка вспыхнул от корней волос, словно лицо его осветило пламенем.
— Арбузы есть, — продолжал громко председатель, — да не про твою честь.
И пошел.
Тимка, с горящим от стыда лицом, готов был кинуться вон из павильона. Но подошел Валька Мурашкин, обнял за плечи, подбодрил:
— Наплюй ты на этого рыжего борова. При отце, видать, подхалимничал, а теперь узнавать не хочет…
— Ребятки! Идите-ка сюда, — из-за загородки их поманил бородатый дядя с темными большими глазами.
Юра вгляделся, узнал Катиного отца, обрадовался:
— Дядя Тимофей!