Данилов слушал внимательно, как умеет слушать только он. Сергей расстегнул ворот гимнастерки — было трудно дышать. Данилов молчал, не сводя глаз с возбужденного, мечущегося Сергея. И когда тот немного остыл, заговорил спокойным, чисто даниловским уверенным голосом.
— Все, о чем ты говорил, — вполне естественное состояние. Но ты, Сергей, одно запомни, твердо запомни, до последней минуты жизни запомни: не для того большевики завоевывали власть, чтобы отдать ее кому бы то ни было. Голыми руками завоевывали. А теперь, когда у нас танки, авиация, промышленность — во что бы то ни стало отстоим. Отстоим, Сергей! Мы же — большевики!.. И второе: тридцать седьмой год выбрось из головы. Не было его — и все! Сейчас не время нашими внутрисемейными дрязгами занимать голову. Ты помнишь раскопки кургана около Петуховки? Все забылось, даже имя хана. А культура осталась. Так и тут, все забудется, а пятилетки останутся. Днепрогэс останется, Урало-Кузнецкий комбинат останется, социализм останется. Завоевания революции бессмертны. Ежовы, заруцкие, поповы, переверзевы приходят и уходят, а партия, партия рабочих и крестьян, созданная Лениным партия, останется. — Данилов взял Сергея за плечи, тряхнул: — Ты понял меня, мой друг?
Сергей кивнул, проглотил комок в горле. Слов больше не надо. Сказано все. Остальное — сентиментальности, остальное — мелочи.
Потом Сергей торопливо отстегнул кобуру, снял ремень со «шлейкой», протянул Аркадию Николаевичу.
— Передайте Киму. Может, не придется больше увидеться. Память останется…
— А ты?
— У меня ваш ремень с собой. — Сергей достал из чемодана темный, шитый шелком комсоставский ремень с толстой витой пряжкой и двумя рядами дырок. Этот ремень Данилов подарил Сергею, когда работал в Осоавиахиме. Сергей подцепил кобуру, подпоясался. Подмигнул: — Новому комиссару лучше не новыми ремнями завоевывать авторитет, а другим чем-нибудь.
Прислонясь к стене, они неотрывно глядели друг другу в лицо, словно прощались навсегда — и тот и другой знал: время такое, что всякое может случиться.
Разве знали они, что это последняя встреча? И знали, и не знали. И если бы даже были твердо уверены в этом, все равно бы ничего не изменилось в эту минуту, все равно бы они стояли так же молча и так же восторженно смотрели бы один на другого.
— Старший политрук! Старший политрук! — сквозь вокзальный гомон лезло в уши Сергея.
— Старший политрук!
Сергей вздрогнул, повернулся. Перед ним стоял военный комендант станции.
— Извините, товарищ полковник, — совсем не по-военному сказал Сергей. — Я всего лишь час назад надел эту форму, не привык еще к своему званию.
— Через пять минут подойдет головной эшелон вашей части. Лейтенант вас проводит. Стоять будет ровно одну минуту. Только из-за вас. В Барабинск я позвонил. Комендант обещал через военкома уведомить вашу жену, Но эшелон ваш пройдет станцию на полном ходу. Большего сделать для вас не могу. Желаю вам всего хорошего. — Полковник козырнул.
— Спасибо, товарищ полковник.
Данилов вышел провожать Сергея на перрон. Когда паровоз, отдуваясь после быстрого бега, вкатился под навес перрона, они крепко троекратно расцеловались. В одной из первых теплушек дверь отодвинулась, несколько рук протянулось к Сергею. Он кинул чемодан, шинель, сумку и не успел еще эшелон остановиться, как комиссар отдельного усиленного бронетанкового батальона очутился в вагоне. Тут же раздался свисток, и эшелон стал снова набирать скорость. Сергей махал Данилову рукой, пока его видно было. Потом повернулся. В вагоне было несколько капитанов, один майор.
— Ну, здравствуйте, товарищи! Давайте знакомиться. Старший политрук Новокшонов, Сергей Григорьевич. В армии никогда не служил. На гражданке был вторым секретарем райкома партии. Кроме охоты и парашютного спорта ничем родственным с военным делом не занимался, ни пушку, ни танка никогда в глаза не видел. — Сергей опять улыбнулся. — Вот вся моя характеристика.
Майор весело протянул руку.
— Комбат майор Табашников, Иван Петрович. В отличие от вас всю жизнь в армии. Но выше майора не, выслужился — невезучий.
Майору было уже за сорок, но выглядел он молодцевато. Старили его только огромная лысина с жидкими хвостиками темных каштановых волос, зачесанных со всех сторон на середину головы, да морщинистая шея, выглядывавшая из расстегнутого воротника гимнастерки. Командир батальона мельком оглядел совсем еще молодого комиссара, удовлетворенно сказал: