«Чем тоске, и не знаю, помочь…»
Чем тоске, и не знаю, помочь;Грудь прохлады свежительной ищет,Окна настежь, уснуть мне невмочь,А в саду над ручьем во всю ночьСоловей разливается-свищет.
Стройный тополь стоит под окном,Листья в воздухе все онемели.Точно думы всё те же и в нем,Точно судит меня он с певцом, —Не проронит ни вздоха, ни трели.
На заре только клонит ко сну,Но лишь яркий багрянец замечу —Разгорюсь – и опять не усну.Знать, в последний встречаю веснуИ тебя на земле уж не встречу.
«В душе, измученной годами…»
В душе, измученной годами,Есть неприступный чистый храм,Где всё нетленно, что судьбамиВ отраду посылалось нам.
Для мира путь к нему заглохнет, —Но в этот девственный тайник,Хотя б и мог, скорей иссохнет,Чем путь укажет мой язык.
Скажи же – как, при первой встрече,Успокоительно светла,Вчера – о, как оно далече! —Живая ты в него вошла?
И вот отныне поневолеВ блаженной памяти моейОдной улыбкой нежной боле,Одной звездой любви светлей.
Сонет
Когда от хмелю преступленийТолпа развратная буйнаИ рад влачить в грязи злой генийМужей великих имена, —
Мои сгибаются колениИ голова преклонена;Зову властительные тениИ их читаю письмена.
В тени таинственного храмаУчусь сквозь волны фимиамаСловам наставников внимать
И, забывая гул народный,Вверяясь думе благородной,Могучим вздохом их дышать.
«Толпа теснилася. Рука твоя дрожала…»
Толпа теснилася. Рука твоя дрожала,Сдвигая складками бегущий с плеч атлас.Я знаю: «завтра» ты невнятно прошептала;Потом ты вспыхнула и скрылася из глаз.
А он? С усилием сложил он накрест руки,Стараясь подавить восторг в груди своей,И часа позднего пророческие звукиСмешались с топотом помчавшихся коней.
Казались без конца тебе часы ночные;Ты не смежила вежд горячих на покой,И сильфы резвые и феи молодыеВсё «завтра» до зари шептали над тобой.
«Как нежишь ты, серебряная ночь…»
Как нежишь ты, серебряная ночь,В душе расцвет немой и тайной силы!О, окрыли – и дай мне превозмочьВесь этот тлен бездушный и унылый!
Какая ночь! Алмазная росаЖивым огнем с огнями неба в споре,Как океан, разверзлись небеса,И спит земля – и теплится, как море.
Мой дух, о ночь, как падший серафим,Признал родство с нетленной жизньюзвезднойИ, окрылен дыханием твоим,Готов лететь над этой тайной бездной.
Купальщица
Игривый плеск в реке меня остановилСквозь ветви темные узнал я над водоюЕе веселый лик – он двигался, он плыл, —Я голову признал с тяжелою косою.
Узнал я и наряд, взглянув на белый хрящ,И превратился весь в смущенье и тревогу,Когда красавица, прорвав кристальный плащ,Вдавила в гладь песка младенческую ногу.
Она предстала мне на миг во всей красе,Вся дрожью легкою объята и пугливой.Так пышут холодом на утренней росеУпругие листы у лилии стыдливой.
Тополь
Сады молчат. Унылыми глазамиС унынием в душе гляжу вокруг;Последний лист разметан под ногами,Последний лучезарный день потух.
Лишь ты один над мертвыми степямиТаишь, мой тополь, смертный свой недугИ, трепеща по-прежнему листами,О вешних днях лепечешь мне как друг.
Пускай мрачней, мрачнее дни за днямиИ осени тлетворный веет дух;С подъятыми ты к небесам ветвямиСтоишь один и помнишь теплый юг.
«Не избегай; я не молю…»
Не избегай; я не молюНи слез, ни сердца тайной боли,Своей тоске хочу я волиИ повторять тебе: «люблю».
Хочу нестись к тебе, лететь,Как волны по равнине водной,Поцеловать гранит холодный,Поцеловать – и умереть!
«В благословенный день, когда стремлюсь…»
В благословенный день, когда стремлюсьдушоюВ блаженный мир любви, добра и красоты,Воспоминание выносит предо мноюНерукотворные черты.
Пред тенью милою коленопреклоненный,В слезах молитвенных я сердцем оживуИ вновь затрепещу, тобою просветленный, —Но всё тебя не назову.