– Спать до полудня, потом вкусно есть, потом ещё не решила. От девчонок зависит.
– Вы не хотели бы… Тут совсем недалеко есть винодельня, туда можно с экскурсией. Я сегодня… то есть уже вчера не попал, планы поменялись, а очень хотел. Боюсь, мне одному будет скучно.
– Предложение интересное. Вы вроде бы не маньяк.
– Приходилось видеть? – моя бровь почти без моего участия поползла вверх.
– Имела честь, пару раз, – ответила Нина и пожала плечами. – Ничего особенного.
– А интересно живут у вас в Питере… Покажите, где ваше окно.
– На втором этаже, второе справа. Зелёные занавески.
– Я буду стоять тут в четыре часа дня. Покричу вам в окошко, если вы будете там, поедем вместе, если нет – поеду один.
– Идёт. До свиданья?
– Да, до свиданья.
Она пожала мне руку и исчезла в дверях. А я ещё немного пошлялся по мостовым сказочного ночного городка, мимо хаотично налепленных среди скал, словно гнёзда ласточек, вилл, увитых по самые крыши зеленью и цветами, чувствуя себя героем Шекспира. Не Ромео, конечно, но Меркуцио – вполне.
Чёрт побери, думал я, а это место и в самом деле располагало к серенадам – я лично уже был готов стоять под балконом и распевать что-нибудь нежное и манящее, плавясь от любовного томления.
Если бы было кому, конечно. Романтическая линия в моей пьесе, увы, закончилась.
Вернувшись, наконец, в свой номер, я снова развалился поперёк кровати прямо в одежде. Сна опять не было ни в одном глазу, несмотря на уже очень поздний час и потихоньку отпускающую меня пьяную одурь.
Как она сказала? Раньше было нельзя, а теперь стало можно. Кто знает, что она имела в виду, но я был в ровно противоположной ситуации. Раньше было можно, а однажды стало нельзя.
Сегодняшний вечер снова приоткрыл заколоченную, как мне казалось, дверь в ту бездну отчаяния, в которой я оказался, когда понял, что моих дисков с музыкой больше нет в моей комнате. Мои родители собрали всё, включая плакаты с The Doors и Led Zeppelin с моих стен. Они даже мои фанатские футболки из шкафа вытащили. Куда они это все дели, я от них так и не узнал, хотя я до сих пор помню, как орал этот вопрос в их спокойные лица. В тональности Йена Гиллана, исполняющего Gethsemane, кто бы мог подумать. Я не уверен, что ещё хоть раз в жизни смогу взять эту ноту, но тогда было очень похоже. Потому что мне прищемили нечто более чувствительное, чем яйца.
Моих палочек я тоже не нашёл, разумеется.
Ибо всё это попадало под то самое расплывчатое понятие “позор семьи”.
Мой отец в молодости был очень популярным пианистом, потом, совсем недолго – дирижёром, и даже сейчас, когда он уже сам не выступал, а владел продюсерской компанией, продвигающей на мировую сцену молодых академических музыкантов, рок-н-ролл и, уж тем более, панк-рок за музыку не считал. Мать, бывшая актриса, была с ним заодно. Родители ещё готовы были терпеть меня в качестве будущего джазового музыканта и даже платили за мои занятия с очень хорошим преподавателем, помимо музыкальной школы, но джаз мне был глубоко неинтересен.
Зато я им успешно прикрывался почти три года, последний из которых я фактически играл в группе – мой преподаватель обучал не только джазовых барабанщиков и имел очень широкие знакомства в среде, куда я так хотел попасть. Я не был гением, но ударники в большой цене в начинающих коллективах и свою банду я отыскал очень быстро. Это был просто улётный год, я постоянной практикой прокачал своё мастерство до уровня, с которым уже не стыдно было и на большую сцену. В конце концов, панк-рок в основном требует куража, силы и выносливости, а не знания сотни хитрых приёмов.
Мы начали потихоньку давать концерты. Да, в клубы, где мы играли, приходило человек сто максимум, но я был рад и тому – драйв, который я получал на тех концертах, я до сих пор вряд ли могу с чем-то сравнить. Денег-то мы почти не зарабатывали: еда и выпивка, как метко сказала Нина. Если что-то перепадало, я тратил всё на диски и новые палочки – иногда я умудрялся убить две пары за концерт.
Проблемы начались, когда на наши концерты стало приходить больше, чем сто человек, и большинство из них не были знакомыми парней, с которыми я играл. Но для себя я тогда никаких проблем не видел – поскольку мои родители такого рода музыкой не увлекались, у меня была иллюзия, что я смогу находиться вне их поля зрения до самой мировой славы.
Мне было семнадцать, я только что закончил школу, и ещё я был большим дураком, как выяснилось чуть позже. Мои родители довольно быстро узнали о том, что в Питер “с друзьями” я ездил не для того, чтобы ходить в филармонию, Мариинку и Эрмитаж.