Офигенно, к слову, тогда отыграли. Целых три концерта, я всё время как контуженный ходил от такого счастья. Если бы…
Если бы не драка с поножовщиной, вспыхнувшая в зале во время нашего последнего выступления. Я тогда не особо удивился факту, что в клуб смогли пронести нож: в те времена шмон на входе проводился охраной довольно формально, проносили и не такое. В свалке досталось и нам – нашему вокалисту основательно расквасили нос, и даже я, никогда в жизни не лезший в драку, заработал случайный фингал в общей кутерьме, пытаясь вместе с басистом спасти от толпы его гитару под оглушающий женский визг.
Приехавшая полиция разбираться на месте не стала и мы всей группой оказались в отделении вместе с бузотёрами и сочувствующими. Там-то и выяснилось, что я несовершеннолетний. До восемнадцатого дня рождения мне оставалось ещё четыре месяца и, разумеется, несмотря на все мои мольбы и уговоры, меня сдали на руки родителям. Да ещё питерская пресса тогда здорово по нам потопталась. На такую славу парни совсем не рассчитывали.
До сих пор не могу забыть взгляд отца, под которым меня спустя двое суток вытаскивали из обезьянника, словно рыбку из общего аквариума в зоомагазине, на которую указал пальцем покупатель. Именно взгляд – отец до самого дома так и не сказал мне ни единого слова. Я почти физически ощущал, как сначала он ощупал моё лицо, задержавшись на фонаре под моим глазом, потом, будто оставляя на моей шее длинную царапину, спустился на заляпанный кровью воротник моей футболки. Кровь была не моя – в тесноте обезьянника наш вокалист просто не нашёл иного знакомого ему плеча, чтобы уткнуться туда разбитым лицом и высказать свои сожаления по поводу произошедшего, используя из печатных слов только предлоги. Но взгляд отца вернулся к моим глазам, а потом просто отвернулся, и я понял, что мне предлагается следовать за отцом на волю.
Я последовал. Куда мне было деваться.
По возвращении домой я и обнаружил почти пустую комнату. Меня поставили перед фактом, что учиться я теперь буду за границей. Из университета, куда я поступил на тот момент, мои документы уже успели забрать. Папенька и маменька подняли все свои связи, чтобы извлечь меня из неподобающей среды развратников и наркоманов.
Не то, чтобы они совсем были неправы – кое-чем и ребята баловались, да и я успел попробовать, но эффекта я совсем не понял. От хорошо исполненной партии меня штырило гораздо сильнее, и вся наркота просвистела мимо меня, практически не зацепив.
Я пробовал было возмутиться, сославшись на то, что я, вообще-то, почти совершеннолетний. Отец только рассмеялся.
Меня отправили в Англию, в практически закрытое заведение, где за каждым моим шагом вёлся полнейший контроль, не оставляя мне ни единого шанса стать плохим мальчиком.
Я по сей день считал этот вечно выстуженный старинный замок на побережье, где мне пришлось прожить четыре года, филиалом ада. В Англии мне было чертовски плохо. Меня там раздражало всё – от погоды, отвратительной еды и необходимости строго одеваться до соседа по комнате, белобрысого отпрыска какого-то занюханного пэра, смотревшего на сына русского нувориша, как на унтерменша, но при этом не гнушавшегося стучать на меня, если и не напрямую моему отцу, то тем, кто приставлен был за мной приглядывать. За небольшую плату. В последний год он, правда, съехал в частное жильё и со мной не разговаривал. Аккурат с тех пор, как на одной из вечеринок обнаружил меня в одном из укромных уголков со спущенными штанами между ног у его подружки, которой недвусмысленно нравилось то, что я с ней делал. У девчонки-то родословная тоже была, как у породистого пуделя, но вот взгляды гораздо шире – трахалась она не с родословной.
Но это было так, из чистой вредности. Большую часть времени в этом чёртовом колледже я чувствовал себя отчаянно одиноким, вытащенным из воды на сушу и вынужденным как-то выживать в откровенно враждебной мне среде. Дворняжкой на графской псарне. Чтобы не сойти там с ума, я бесконечно зубрил итальянский язык и зачёркивал в календаре дни до возвращения в Россию. А на последнем курсе, доучиваясь в магистратуре и не ставя родителей в известность, подал документы в аспирантуру одного из московских ВУЗов, чтобы иметь железный аргумент для возвращения. Перспективу дальнейшей жизни среди пэрских отпрысков я для себя не рассматривал.
Группа моя нашла нового ударника, пусть и не сразу, заработала себе имя и какую-никакую популярность – первое время я без конца гуглил всё, что было с ними связано. Когда это стало выходить за рамки нормального и сказалось на успеваемости, университетский психолог после вдумчивой беседы, половину которой я рыдал в три ручья, отправил меня с записочкой к своему коллеге-терапевту, чтобы тот выдал мне таблетки, и напомнил, что в прошлое возврата нет. И лишь с его помощью я потихоньку отпустил от себя тот сумасшедший год со своей сумасшедшей бандой и дожил до получения диплома.