– Ты понимаешь слово “нет”?
Я с трудом оторвал ладони от её тела и отступил на шаг. Я выглядел сейчас, как преступник из американских боевиков, поднявший руки перед нацелившими на него стволы полицейскими.
– Да, понимаю. Извини.
Она проскользнула мимо меня куда-то вглубь номера. А меня отчего-то перестали держать ноги, и я сполз спиной по двери, усевшись на корточки и закрыв лицо руками.
Я не чувствовал себя униженным: в отказе нет ничего унизительного, даже в такой форме, в какой мне отказала Нина. Но я будто снова вернулся в прыщавую юность, в тот день, когда одноклассница отказалась пойти со мной в кино. Я не понимал причины, но понимал, что объяснять мне никто ничего не собирается.
Отняв руки от лица, я увидел перед собой руку Нины, протягивающую мне стакан с водой. Больше всего мне хотелось сейчас схватить его и запустить в стену, наблюдая, как по номеру разлетается во все стороны стеклянное крошево вперемешку с каплями воды, но я взял стакан, выпил воду и протянул его обратно. А потом поднялся на ноги и вышел из номера, закрыв за собой дверь.
В коридоре мой опущенный взгляд тут же наткнулся на подпирающую стену сумку с вином. Я выловил оттуда одну бутылку и поставил у её двери – если захочет, заберёт. И, не оглядываясь, пошёл к лестнице.
На улице я поднял взгляд на её окно – свет в номере так и не горел. Я достал из кармана телефон и посмотрел на время – ещё не всё закрыто.
Ответ – нет.
Из всего комплекта описанного классиками рока облома мне не хватало только текилы в желудке. И я отправился к Пьетро.
Утро, как и полагалось, ударило меня наотмашь. Пожалуй, я покривил душой, когда сказал Нине, что я не алкаш.
Ещё какой алкаш.
Не просыхаю третий день подряд, а похмелье становится для меня привычным делом.
Даже не пытаясь открыть глаза, я перевернулся на спину. Окей, вчера я хотя бы разделся. Хорошо. Как закрывался бар, я не помню. Это хуже. Как дошёл до отеля – тоже.
Что ж. Раз. Два. Три. Открываем глаза. Свет полоснул по мне, но я удержался и не закрыл их. Так. В постели я один. Неплохо. В своей – отлично.
Взгляд выхватил сумку с вином у кровати, среди брошенной мной комом одежды, а память услужливо подбросила картинку – Пьетро, догоняющий меня в десяти метрах от бара и вешающий её мне на плечо. Сумка сухая – стало быть, я даже ничего не разбил. Было бы жаль. С этой точки зрения всё тоже вроде бы хорошо – я в своём номере, с полным комплектом имущества и живой.
Про здоровье я подумаю чуть позже. Когда хоть немного отпустит.
Неплохо также, что мои родители всё ещё за четыре тысячи километров, и они не увидят меня голым, помятым и опухшим с перепоя, а то это совершенно точно входит в понятие “позорить семью”, можно даже не уточнять. Они привыкли видеть во мне хорошего книжного мальчика, которого они растили, как сортовую садовую яблоньку, загибая ветви так, чтобы смотрелось прилично, и загибая иногда очень жёсткими способами.
Я ведь доучился там, где они хотели, и стал тем, кем они хотели – специалистом по европейской литературе восемнадцатого века, а потом защитил диссертацию, стал рецензентом в модном издательстве и критиком. Связи моих родителей пригодились и тут. Опутав меня по рукам и ногам коконом сытой и спокойной жизни.
Невыносимой жизни. От которой я и лечился регулярной выпивкой и мимолётными, не оставляющими в душе даже осадка, романами. Быстрые и везде доступные удовольствия, как фастфуд.
Одно время я читал публичные лекции – меня, молодого, конвенционально симпатичного и не лезущего за словом в карман, приглашали спикером в несколько научпоп-проектов, и сотрудничеством с ними я остался очень доволен, но вот папенька и маменька всё это время без остановки клевали мне мозг, насчёт того, что негоже метать бисер перед свиньями, то есть, перевожу, рассказывать о великой классической литературе быдлу. И в какой-то момент удовольствие от этой работы пропало. Из каждого электронного письма с предложением выступить словно сочился между строк ядовитый комментарий моих родителей. Так и не добился я всероссийской славы.
В семье не было проблем с деньгами – меня по возвращении из Великобритании сразу отселили в отдельную квартиру, небольшую, но, само собой, в приличном месте. Я, как бы между прочим, сообщил родителям, что хотел бы иметь и своё дело, вроде как для души. Тогда они добавили мне к накопленной с гонораров сумме, и мне удалось открыть книжную лавочку рядом с домом, для таких же лицемерных образованных ублюдков, как я и мои родители. Лавочка была модная, торговала дорогими изданиями, альбомами по искусству, новинками на языке оригинала, ещё не изданными в России – деньги она приносила, пусть и небольшие. А дверь в дверь с ней был магазинчик с виниловыми пластинками, откуда всё время, что он был открыт, доносились гитарные запилы, а в витрине висел винтажный плакат Sex Pistols. Родители каждый раз вздыхали, что не могли даже подумать, как в таком приличном месте может обосноваться такая клоака.