Я улыбался и говорил, что очень этим возмущён.
Только вот магазинчик этот тоже принадлежал мне.
Там было всё, чего я однажды лишился. Винил, диски, журналы, вещи с автографами, которые я выкапывал на заграничных и не только барахолках. Редкий мерч. Посетители книжной лавки ни за что бы не догадались, глядя на меня, стоящего перед двумя дверьми на тротуаре в твидовом пиджаке, что я снова веду двойную жизнь, и уже несколько лет.
Даже если бы мои родители увидели меня выходящим из дверей этого вертепа, у меня и на этот счёт уже была заготовлена легенда – сказал бы, что ходил ругаться с управляющим насчёт шума, да и всё. Крона деревца разрослась, и в ней появились новые ветви, до которых моим родителям было уже не дотянуться.
Только поэтому я ещё не спился окончательно. Иметь тёмную сторону и за столько лет даже краешком её не засветить – это требовало почти всего моего свободного времени, которое я в противном случае потратил бы на пьянку и бесполезные сожаления о прошлом.
А вместо этого я виртуозно играл со своим привычным миром в прятки, и эта игра была гораздо интереснее всего остального, что было в моей жизни, безопасной, как пастеризованное молоко, и такой же скучной.
Я уже не был семнадцатилетним дурачком, я довёл игру до совершенства. Магазинчик был оформлен на подставную контору, с отдельными счетами в каком-то замухрыжном банке, и последние два года у меня даже имелся второй телефонный номер, о котором родители ничего не знали, зато его знали все, с кем я вёл дела. Визитки я тоже заказывал двумя комплектами и в разных местах. И раскладывал их в разные карманы.
Янус, единый в двух лицах. Доктор Джекилл и мистер Хайд. Мистер Хайд в последнее время даже стал преобладать, особенно… вчера.
Имена своим субличностям я, разумеется, дал условно. Иногда я называл их демонами, в шутку – у меня хватало разума не принимать этот расклад за чистую монету, и, хоть порой я пугался, не попахивает ли это шизофренией, мне с ними удалось подружиться и вполне комфортно сосуществовать в одном теле.
Они росли, матерели, как растут дети, и иногда даже начинали требовать какой-то самостоятельности. От романтических персонажей Стивенсона они были далеки. Нельзя было назвать кого-то из них добром, а кого-то злом – как и реальных людей в реальном мире. Доктор Джекилл был благороден, но трусоват и лицемерен, а в мистере Хайде я находил порой ту самую сермяжную правду, грубую и приземлённую, как он сам.
Прямо сейчас он нашёптывал мне, что пора вернуться в реальность и хотя бы перестать тупо разглядывать потолок, для начала. Хорошие новости я уже сосчитал. Переходим к плохим.
Как минимум две женщины не будут вспоминать меня хорошим словом. Это непорядок. А если Нина поделится с подружками, что я из не успевшей остыть от тепла Викиного тела постели тут же собрался в другую – то и больше. Впрочем, если они напишут песню о том, какой я гондон, у меня есть шанс остаться в вечности, пусть хотя бы и таким образом. Я уверен, что это мог бы быть хит. Адель же провернула что-то вроде того, чем они хуже?
Заключить мир с Викой я прямо сейчас не мог, ввиду полнейшего непонимания, в каком направлении она отсюда двинула, и откровенного нежелания звонить и спрашивать. Это можно было отложить до Москвы – там я от неё вряд ли скроюсь. А вот с другой женщиной мне нужно было поговорить, и поговорить как можно скорее. Второго шанса испортить первое впечатление у меня уже может и не быть.
Стоя под ледяным душем, который один только был способен заставить меня очухаться экспрессом, я вспоминал недавний душ на балконе, звонкий хохот Нины, то, как она пыталась поймать падающий велосипед и чуть сама не навернулась следом за ним. Это было всего три дня назад, а моя жизнь уже неслась с налаженных и отполированные рельс чёрт пойми куда. Надо срочно рвать стоп-кран.
Две чашки крепкого кофе заставили меня почувствовать себя почти доктором Джекиллом, поэтому под окном Нины я стоял вполне прямо и уже не с опухшей физиономией. Мои пальцы перекатывали в кармане камешек, который так и не пригодился мне вчера, но вполне мог пригодиться сегодня.