Кошмар, подумал я. Питер и в самом деле всё больше походил на Париж, где в девять вечера закрывались вообще все магазины и страждущему оставался только один путь – в кабак. Питерским выпивохам хотя бы давали один лишний час.
– Близость Европы вас портит. Нет в вас размаха.
– Есть, просто мы с тобой ещё не дошли. А резко ты меня из москвичей выписал, я тут вообще-то не коренной, а уже “у вас”...
Мы прошли ещё несколько кварталов в сторону Невы и свернули на узкую и длинную улочку.
– Выбирай, дорогой.
Я аж присвистнул. Почти в каждом здании, всюду, докуда хватало взгляда, было или крохотное кафе, или пивная, или рюмочная. У входов толпились курящие модники всех возрастов, создающие невыносимый гвалт – пытаясь переорать музыку, подвыпившие компании вели беседы сразу на все темы, существующие в мире, периодически взрываясь хохотом. По бессовестно узкому тротуару мы с Андреем шли гуськом, иногда протискиваясь боком мимо очередной компании. Мы шли, а заведения всё не заканчивались, и освещённое уютным жёлтым светом фойе одинокого театра, откуда потихоньку начали высыпаться на улицу любители искусства, смотрелось как золотая коронка в ряду кое-как запломбированных зубов.
– Ну? – Андрей даже не пытался скрыть издевательской улыбки.
– Давай на твой вкус, – сдался я.
Андрей распахнул передо одну из двух ближайших дверей.
– На мой вкус я предлагаю зайти вот сюда. У места есть два плюса – нам там дадут поесть и относительно спокойно поговорить.
– Да, я как раз не так давно вспомнил, зачем надо закусывать.
Мы сидели в полутёмном зале. Тарелки давно унесли, перед нами остались только косящие под ретро пузатые кружки с местным крафтовым пивом, которое было хорошим, даже отличным, но уже не очень-то и лезло, и я снова видел в глазах Андрея состарившегося раньше времени человека. Сквозь полупустую кружку я смотрел на его сложенные на столе руки, искажённые стеклом и янтарём налитого туда напитка, разглядывая обручальное кольцо на безымянном пальце – он всё ещё носил его. Весь вечер я подбирался к нему то с одной стороны, то с другой, и таки уломал рассказать о своей жене.
Спустя пятнадцать минут я уже пожалел, что спросил – история вышла крайне печальная, и было заметно, что мои расспросы причиняют Андрею боль. Но рассказ уже покатился, и теперь мог остановиться, только будучи рассказанным до самого конца.
– Понимаешь, если бы всё там и закончилось, ну, на месте аварии, нам с сыном было бы проще. Но она жила ещё два месяца. В коме. Два месяца пытки надеждой, ожидания, что она однажды очнётся. А она так и не очнулась. Мы с её родителями дежурили у неё в больнице посменно и ждали. Я работу тогда и сменил – мне нужен был более-менее свободный график и возможность не ходить в офис. Тесть и тёща мои за это время чуть не до костей высохли, да и на меня страшно было смотреть. Андрюхе мы всё сразу рассказали, как есть – он бы рано или поздно и так узнал. Один раз он попросил его в больницу сводить. Я понимал, что травмирую его, но сводил. Посмотрел на мать через стекло, заявил мне, что это не она, и больше ни разу не попросился. Он у меня и так неразговорчивый был, а стал совсем тихий, но психолог говорит, что надо ему побольше времени дать. Со временем переживёт, дескать, у детей психика гибкая. А я сам до сих пор пережить до конца не могу, понимаешь? Мы с Ксюшей, когда поженились, думали, что у нас вечность впереди, а оказалось, что нет. Очень мало времени я с ней рядом смог пробыть. Знал бы, каждый день бы в календаре отмечал.
– А тот… ну, кто её сбил?
– На свободе пока, до суда. Общественно не опасен. Разбирательства, суды – дело долгое, Кирюх, да и не верю я в реальный срок. Понимаешь, у нас это по закону убийством не считается. Тот… человек, он… Из другого круга. Из твоего, с возможностями. А Ксюшу всё равно не вернёшь.
– И ты так просто сдашься?
– Устал я, очень устал. Мне сейчас надо на сыне сосредоточиться, быть ему и папой, и мамой, и лучшим другом: ты просто не представляешь, сколько на это времени нужно. У Ксюши с ним ладить получалось гораздо лучше. В конце концов, она педагог… была. И не сочти за хамство, но кто бы говорил, насчёт сдаться. Ты сам вместо того, чтобы объяснить, наконец, своим предкам, что вертел их репутацию на нефритовом жезле и задрался играть в их игры, просто взял и втихаря сбежал. Я понимаю, что они тебя долго ломали, но, знаешь, тебе скоро тридцать три, а ты тратишь драгоценные дни своей жизни на игру в шпионов. Вместо того, чтобы жить тем и с теми, кого ты любишь.