Я честно попытался обидеться и не смог. Андрей был кругом прав. Я трус, не способный сделать хоть что-то поперёк воли своих родителей.
– Андрей, а четвертак – это какой маршрут трамвая? Четвёртый?
Он удивлённо посмотрел на меня, явно не ожидая такого резкого разворота темы.
– Нет, четвёртого сейчас не существует. Четвертак – это двадцать пятый. А что, захотелось прокатиться? В принципе, до Лиговки отсюда недалеко, и, может быть, он ещё даже ходит, но увезёт он нас совсем в безблагодатный район, учти. Хрен выберемся.
– Нет, кататься не хочу, – сказал я, пытаясь унять заколотившееся во мне от стыда и страха сердце. – А вот историю одну расскажу. Тоже ничего сделать не могу, но… Мне почему-то кажется, что ты поймёшь.
Спустя неделю всё содержимое моей неприличной лавочки, вплоть до последней табуретки, уже ехало транспортной компанией на новое место, в город трёх революций и одного Рок-клуба, а я сдал ключи от входной двери обратно в агентство. И теперь сидел в книжном магазине и пил кофе с Майей Семёновной, которую у меня язык не поворачивался назвать продавщицей – дама была во всех отношениях очень заслуженная.
Я переманил её из Третьяковской галереи, где она была смотрительницей в зале Шишкина, а до пенсии работала там же в научном отделе и на досуге сама немного писала маслом, для души. Она могла двумя предложениями заткнуть любого сноба, считающего, что он разбирается в живописи (собственно, именно так я с ней и познакомился), а мне сетовала на то, что лучше всего покупают альбомы с репродукциями Тициана, хотя лично она предпочла иметь хотя бы один по работам Эгона Шиле, чтобы подсовывать его благообразным матронам, ищущим подарок для начальника супруга.
А уж кофе она варила такой, что порой посетители могли зайти чисто на запах, перепутав книжную лавку с кофейней, поэтому я не просто закрывал глаза на маленькую индукционную плитку в подсобке, но и сам покупал для Майи Семёновны свежеобжаренное зерно. Мне нравилось баловать вредную старушенцию, я любил смотреть, как она, спустив очки на кончик носа, оценивает сорт, поджимая тонкие бескровные старушечьи губы, говорит “Кирилл Сергеевич, что тут рассказывать, давайте пробовать” и достает ручную кофемолку, на вид древнее самой Майи Семёновны.
Я пафосно нарёк её хранительницей, собственноручно развесил по стенам магазина несколько её полотен и любил иногда зайти поболтать в её смену, несмотря на то, что обожаемым мной прерафаэлитам она безапелляционно предпочитала малых голландцев, утверждая, что мой вкус ещё недостаточно развит, но романтичному юноше, то есть мне, это пока можно простить.
“Романтичный”, само собой, произносилось таким тоном, что я краснел. Майя Семёновна могла наблюдать воочию почти всех увлёкших меня за два года совместной работы прелестниц: они регулярно впархивали в лавочку или в моей компании, или забегали туда в поисках меня, чтобы, для приличия полюбовавшись на книжки минут десять и дождавшись, пока я закончу дела, тут же выпорхнуть со мной под руку в направлении моей постели. И для Майи Семёновны это направление никаким секретом не являлось. Она достаточно долго жила на этом свете, чтобы видеть меня насквозь.
Меня сильно удивляло то, что она не курила. Я легко мог представить её с зажатым в зубах длинным мундштуком. Или с трубкой. А уж язвительности у неё хватало на целую пиратскую команду. Поначалу, сразу после знакомства я, сбившись, называл её пару раз Майей Михайловной – что-то общее с Плисецкой у неё было, и каждый раз натыкался на строгий взгляд и реплику, что комплименты я мог бы научиться делать и менее топорные.
За окном к тротуару прижался крохотный автомобиль с рекламой агентства недвижимости на когда-то белом боку. Водитель, точнее, водительница, хлопнула дверью и, подхватив стопку листков, шагнула к опустевшему соседнему помещению. В её губе блеснуло серебристое колечко.
Одним глотком я допил остатки кофе.
– Майя Семёновна, я выйду ненадолго, поздороваюсь со знакомой.
– Кирилл Сергеевич, у вас изменился вкус на знакомых? Я думала, что вы исключительно по прерафаэлитам, а не по кубизму.
– Я не согласен, это голубой период Пикассо. Кофе был потрясающим, спасибо.
Хранительница стала составлять посуду в стопку, а я бросился на улицу. Яна вылавливала ключи из сумки.
– Тебе помочь, Яна?
– Помоги, не откажусь, – она впихнула мне в руки свою стопку белоснежных листков формата А4 и полезла в сумку уже двумя руками.