Я послушно стащил футболку, и теперь растерянно сидел, судорожно комкая хлопковую ткань на коленях. Задрав голову, чтобы следить за реакцией Нины, я всё ещё не представлял, что будет дальше.
– Какой же ты красавчик, чёрт тебя дери.
От нервозности меня снова пронесло словами.
– Ну наконец-то ты это заметила, а то я было думал, что ты медкомиссию за взятки проходишь.
– Я заметила это в первый же день, – сказала Нина, стягивая с себя свитер, и между поясом брюк и задравшейся майкой я увидел полосу обнажённой кожи, заставившую меня задержать дыхание. – Не выключай свет. Я хочу, чтобы у нас всё было по-честному. Хочу, чтобы ты видел меня. А то мне кажется, что это ты подслеповат.
Она перебросила через голову майку, под которой снова не оказалось ничего, кроме нагло цепляющей тёмный сосок блестящей цацки, и расправила плечи. Грудь, которую я знал только на ощупь, оказалась совсем небольшой, треугольной и манила поскорее прикоснуться к ней и наполнить, наконец, созданную для неё мою ладонь.
Я с удивлением понял, что мне наплевать на то, что я увижу дальше – я хотел это всё просто по умолчанию. Я впервые в жизни хотел женщину целиком. Хотел голос, разорвавший, как громовой раскат, тот белый шум, в котором я жил все последние годы, её запах, её цветные локоны. Хотел, чтобы она тяжело дышала в моих руках. Чтобы она стала моей. И боялся всего этого. Как будто я не лишился невинности семнадцать лет тому, и снова готовился это сделать.
Мой взгляд опустился ниже, на мягкий живот с затенённой от верхнего света впадиной пупка. Она положила пальцы на пуговицу своих брюк, но я остановил её:
– Разреши мне. Я хочу сделать это сам.
Она подошла ко мне вплотную, и я расстегнул её брюки. Нетерпеливо нырнув под пояс ладонями, я стянул их вниз вместе с бельём, наблюдая, как из под чёрной кожи появляются сначала выступы подвздошных косточек, потом стриженый лобок и так вожделенные мной бледные прохладные бёдра. Она сделала два шага вон из штанин и теперь стояла под моим жадным взглядом полностью обнажённая.
Я почувствовал себя не евшим с утра человеком перед накрытым банкетным столом, не зная, за что из того, что я видел, хвататься первым. То, что она так долго скрывала от меня под одеждой, не было похоже на журнальную картинку. Это было гораздо лучше, потому что я это всё безумно желал вне зависимости от того, какой это было формы.
Я обхватил Нину за бёдра и потянул за собой, роняя её на скомканное одеяло, на кое-как брошенные подушки, рассыпая по чёрному сатину сиреневые локоны. Там разберёмся.
– Дина шепнула мне на ушко кое-что, – она тихо засмеялась, пока я путался в джинсах, пытаясь их снять. – Говорит, у тебя потрясающее чувство ритма.
– Мы с Владом играли панк-рок, – джинсы, наконец, полетели в угол. – Так что я ещё и выносливый.
Я накрыл её тело своим.
Только потом, покрывая её всю благодарственными поцелуями, не в силах оторвать губ от её кожи, особенно нежной в этот момент, и слушая, как постепенно успокаивается её дыхание, я понял, как же сильно я вымотался за эти несколько часов. Нина оказалась страстной и требовательной, она прекрасно знала, чего хочет, а к пику удовольствия шла, словно по длинной-длинной лестнице, каждая ступенька которой была круче предыдущей. Её тело отзывалось на каждое моё прикосновение, и она не стеснялась вести меня в этом путешествии – я по её реакции сразу понимал, где я иду в верном направлении, а где нужно повернуть обратно.
Ритмический рисунок мы сочиняли в соавторстве.
Несколько раз я видел её мечтательно прикрытые глаза, но там, где другие мои подружки сказали бы “Всё”, она говорила “Ещё”. И это “Ещё” со звучащим в нём хрипловатым обертоном сводило меня с ума. В последний раз тон фразы поменялся, по её телу прошла волна, она крепко обхватила меня ногами и я снова услышал её голос в полную силу. Лестница закончилась, Нина летела вниз, и я, уже с трудом балансирующий на этой грани, несколькими толчками отправил себя в полёт вслед за ней. А моё полностью выжатое тело, наконец, грохнулось в измятые простыни.
Свою выносливость я переоценил. Всё-таки панк-рок с Владом мы играли пятнадцать лет назад и тогда мне было семнадцать.
Уже в полузабытьи, слушая размеренный ритм её дыхания, я решил, что Нина достаточно крепко спит и прошептал ей на ухо “Amata mia”, зная, что она не услышит, а если даже и услышит – не поймёт.
И удивился тому, как легко я это сказал. Ни на одном из известных мне языков я ни разу этой фразы не произносил. Словно бы она была заклятием, которое только скажешь вслух – и всё, пути назад уже не будет. Для меня его, похоже, уже давно и не было.