Я не поверил своим ушам. За день я слышал эту фамилию второй раз
– Как ты сказал, его зовут?
– Загорский, Константин Филиппович.
– А он, случайно, не адвокат?
– Адвокат, сам себя защищает. У него своя адвокатская контора, очень солидная. А ты что, знаешь его?
– Я – нет, но от родителей, кажется, фамилию слышал, – я мысленно похвалил себя за то, что рассказал Андрею не всё, опустив имена, – их знакомые к нему обращались. Слушай, а ты можешь мне поподробнее рассказать?
– Ну, если тебе так интересно, могу, конечно.
Я весь обратился в слух. Запоминал обстоятельства, имена, даты – всё, что могло оказаться важным. Но в глубине души знал – я цепляюсь за последний повод, чтобы разыскать её.
Да, у меня не было её адреса. Но про свою работу Нина мне не солгала.
Спасибо тебе, папа, ещё раз.
Я уже и не помнил, когда последний раз ездил на трамвае, и это несмотря на то, что машину я не водил – не видел необходимости. Работал я из дома, за пределы своего района выбирался нечасто, и почти всегда на такси. Да и маловато осталось в Москве трамвайных веток. Питер – другое дело. Пусть там так же активно выковыривали трамвайные пути из асфальта в пользу автотранспорта, и уже нельзя было попасть с одного края города на другой только на трамваях, но, к счастью, выковырять успели не всё. С учётом, сколько их было в Питере до начала реконструкции, оставалось по-прежнему очень солидно, и почти в любом районе, кроме совсем уж новостроя, глаз то там, то сям натыкался на трамвайчик, предупреждающий о своём приближении истошным звоном, от которого я каждый раз вздрагивал – настолько он напоминал мне звонок телефонного аппарата в доме моих родителей. На Лиговском даже появилась для трамваев выделенная полоса, под которую, к сожалению, вырубили все деревья на проспекте, которые я ещё смутно помнил, и вот там-то я и стоял на остановке, ожидая, когда из-за поворота покажутся огни двадцать пятого маршрута – красный и зелёный.
Трамвай был модный, красно-белый, бело-голубых или жёлтых в Питере я не видел, возможно, их тут в эти цвета и не красили, зато красный придавал даже самым последним моделям лёгкий налёт московского ретро. Я зашёл внутрь, отметил свой проездной и, воровато оглядевшись, пошёл по салону в голову вагона.
Народу внутри было немного – очевидно, до часа пик ещё оставалось порядочно времени. Поэтому я спокойно присел на плюшевое сиденье у передней двери и заглянул в кабину. Мне не повезло – за управлением сидел мужчина. На стекле за прозрачным пластиком я увидел две криво вставленные ламинированные картонки, сообщающие, что нас, пассажиров, обслуживают водитель Загоруйко Ф.А. и кондуктор Петрова И.Н. Но фотографии на них были такие, что даже если бы я лично был знаком с Загоруйко Ф.А., на фото я бы его не узнал.
Фамилия Нины мне была неизвестна, только фамилия её мужа, но она могла после развода её сменить, поэтому на эти карточки надеяться не стоило. У неё вообще мог сегодня быть выходной, и моя эскапада в таком случае провалилась бы, даже не начавшись.
Вагон, слегка потряхивая пассажиров на стыках рельс, закладывал длинный поворот вокруг кладбища. Вот в этом – весь Питер, думал я, разглядывая кресты, проплывающие за окном: сырой бесснежный ноябрь, до костей пробирающий ветер, от которого невозможно скрыться, низкое серое небо, с которого бесконечно сыплет мелкой моросью, трамвай идёт на кладбище. Тлен и безысходность. А в трамвае сижу я и надеюсь на чудо.
Но план у меня всё-таки был. Выглядел он примерно так: захожу в переднюю дверь, бросаю взгляд на кабину и в случае неудачи выхожу на следующей. И снова жду красный и зелёный огни. До тех пор, пока не увижу её или не устану.
За окном трамвая замелькали многоэтажки. Я встал с сиденья и на очередной остановке вышел в сумерки.
Я ездил и ездил, сделав уже три полных круга по маршруту. Трамваи мне попадались очень разношёрстные – те, что поновее, были светлые, тёплые, с низким полом. В некоторые приходилось карабкаться по сырым скользким ступенькам, судорожно хватаясь за крохотные бестолковые поручни. Некоторые грохотали так, что из-за этого грохота не было слышно практически никаких других звуков. Я вставил в уши наушники, но этот грохот умудрялся перешибать даже пауэр-метал. Или дополнять его, превращая композицию в экспериментальный индастриал, поэтому, немного помучившись, я признал поражение и сунул наушники обратно в карман.
На улице тем временем успело полностью стемнеть, а вместо мороси с неба повалил густой мокрый снег, промочивший моё пальто в ожидании следующего трамвая практически насквозь. Руки замёрзли так, что почти не слушались, и я вместо одной остановки стал проезжать две или три – чтобы хоть чуть-чуть согреться, но везло мне не всегда: в некоторых трамваях печки не работали и температура внутри ничем не отличалась от той, что караулила меня снаружи. Но даже такие трамваи хотя бы укрывали меня от слякоти и пронизывающего ветра.