Народу заметно прибавилось – рабочий люд спешил домой. Иногда на какой-то остановке в салон набивалось людей до состояния селёдок в бочке и к выходу я прорывался с боем, рискуя лишиться всех пуговиц на одежде или быть задушенным собственным шарфом, как Айседора Дункан.
Вагоновожатых я тоже насмотрелся – кто только не сидел в кабине. Мужчины, женщины, молодые и в возрасте. Женщин было больше, среди них попадались такие мадонны, которых мне гораздо легче было представить на киноэкране, нежели там. Перед одним поворотом мой трамвай неожиданно встал в месте, которое явно не предполагало остановки, и вагоновожатая, ослепительно красивая блондинка, небрежно набросив на плечи оранжевую жилетку, походкой, словно с модного показа, пошла переводить стрелку вручную, прихватив с собой тяжёлую железную клюшку. Кто-то вёл вагон, со спокойствием Сфинкса глядя на сходящиеся впереди рельсы, кто-то насвистывал песенку, подпевая крохотному радиоприёмнику, явно собственному.
Улицы уже украсили к Новому году, но в том районе, куда увёз меня трамвай, как-то криво – только по одной стороне. От этой несимметричности создавалось не ощущение приближающегося праздника, а какая-то тревожная неуверенность в завтрашнем, да и в сегодняшнем, если честно, дне.
В ярком свете праздничных светодиодов косо летели крупные снежные хлопья вперемешку с дождём. Иногда пантографы искрили, скользя по моментально обледеневающим проводам, и неоновые отблески этих вспышек на пару секунд делали мир за окном каким-то сказочно-нереальным. Впрочем, если бы я мог назвать то, что окружало меня, сказкой, то она определённо была в духе братьев Гримм – жутковатой и не предполагающей хэппи-энда, что с каждым часом становилось мне всё яснее и яснее.
Стоя на очередной остановке посреди какой-то неизвестной улицы, обрамлённой абсолютно одинаковыми многоэтажками, я понял, что на сегодня с меня, пожалуй, хватит. Эксперимент пора оценить, как неудачный.
Пальто уже совсем сырое, пальцы не гнутся, а от холода зуб на зуб не попадает. Я даже пожалел, что у меня хорошее зрение – стоя по щиколотку в раскисшем снегу, в жёлтых окнах многоэтажек, не забранных шторами, я отчётливо видел чужую маленькую жизнь: возящихся на кухнях хозяек, отсветы телевизоров на стенах, курящих в окно мужиков. За этими окнами у обитателей каждой ячейки в этих сотах были свет, уют и тепло. А у меня только сырой мрак и ветер.
Все, амба. Надо добраться до какого-нибудь метро и ехать домой к Андрею. Я прыгнул в очередной трамвай, на котором ярко светилась надпись “В парк”.
Я спросил у кондуктора, худого старика в форменной оранжевой жилетке, доеду ли я до метро, и он, даже не отрываясь от сканворда, заверил меня, что вполне. Людей в салоне было не больше десятка, поэтому я порыскал глазами по сторонам, нашёл печку и пристроился на ближайшее к ней сиденье.
Печка работала как не в себя, разливая вокруг практически африканское тепло. Я почувствовал себя в раю, и с содроганием подумал, что настанет же момент, когда мне придется подняться обратно на уставшие ноги и выйти из этого тепла в сырой ледяной ад. Но это не сейчас, не сейчас. Я прикрыл глаза и наслаждался тёплым воздухом, а трамвай укачивал меня, выстукивая всеми своими частями рваный, но убаюкивающий рисунок.
За пару остановок меня успело разморить. Я вовсю начал клевать носом и уже почти отрубился, когда услышал из динамика над самым ухом “Граждане пассажиры, будьте внимательны, трамвай следует в парк номер один”. И вот тут-то сон как рукой сняло.
Я вскочил и кинулся к передней двери. Потому что узнал голос, пусть даже чудовищно искаженный хрипящими колонками.
Встав у кабины, я нерешительно заглянул в неё. Мне на миг подумалось, что я, вообще-то, легко могу принять желаемое за действительное, и моё сердце совершенно напрасно тратит энергию, колотясь, как бешеное, о рёбра.
Из-под вязаной шапочки вагоновожатой выбивалась пара сиреневых локонов. Я покосился на стекло – сразу же наткнувшись на красную надпись “Во время движения не отвлекайте водителя”, и перевёл взгляд на прозрачный карман. Водитель Фролова Н.М. Похоже, я в кои-то веки не ошибся.