Кассирша окинула меня ехидным взглядом, когда я, спохватившись, схватил со стойки у кассы большую упаковку презервативов и протянул ей – всё, что дежурило в моих карманах на случай незапланированного свидания, я истратил.
Взгляд я почти выдержал. Было бы без “почти”, но моё лицо охватило жаром, когда я вспомнил, куда ушёл мой запас.
На обратном пути меня всё же сорвало, и я вынырнул из глубокой снежной каши в маленькую, манящую жёлтым светом из уже украшенных гирляндами окон пекарню и накупил к завтраку свежего хлеба и булочек, а у мрачной девицы в толстом свитере из цветочного киоска – алую розу, конечно, не идущую ни в какое сравнение с украденной мной в чьём-то саду в маленьком итальянском городишке. Цветок я спрятал от холода за пазуху горэлетротрансовской спецовки, и мрачная девица от этой сцены, наконец, улыбнулась.
Пока она рассчитывала меня, я вспомнил об Андрее и быстро настрочил ему сообщение, что я ещё жив и безразмерно счастлив, но у меня наклюнулось дело к его адвокату, требующее личной встречи. И попросив эту самую встречу устроить, я, наконец, с чистой совестью вернулся к Нине.
Она, увидев меня с покупками, охнула, а потом долго смеялась, говоря, что чувствует себя соблазнившей подростка, неспособного себя контролировать. Она была чертовски права, но и её вина в этом имелась: справедливо рассудив, что завтрак – это всего лишь перерыв, и одеваться, чтобы потом снова раздеваться, нет никакого смысла, она жарила омлет и заваривала кофе только в трусиках и небрежно накинутой на плечи моей же мятой рубашке, дразня моё богатое воображение, а футболка, которую она успела надеть утром, куда-то делась.
“В дешёвых детективах пишут, что это чертовски сексуально, почему бы не попробовать?” – сказала она своим чёртовым сопрано с обертоном, только подбросив дровишек в тот пожар, который уже пылал внутри меня. Весь завтрак я только и делал, что смотрел на её розовое тело, светившееся сквозь тонкую ткань, приподнятую на груди острыми сосками, а как только допил кофе, сразу потянулся к ней руками, да так, что пуговица, на которую рубашка была застёгнута, тут же заскакала по паркету, а свежекупленную коробку я чуть не забыл на столе.
Но до постели мы дошли. Я всё-таки не Влад, чтобы предаваться пороку в любых, не предназначенных для этого условиях. Не настоящий рок-н-ролльщик, короче. Я был и останусь гедонистом.
Нина немного переборщила с доведением меня до точки кипения. Я честно пытался думать о плохих и неприятных вещах: о деньгах, о делах в моих лавочках, о новом вредном выпускающем редакторе в издательстве, доводящем меня правками в рецензиях до белого каления, о голодающих детях Африки, даже о родителях – но вид её лоснящегося от испарины тела, скользящего по моему на фоне потолка с лепниной, моментально вышиб из головы всё остальное, и я позорно пришёл к финишу первым. Она торопливо зашептала мне в ухо, что всё в порядке, что ей хорошо, но я не был приучен бросать дело на половине. У нас тут кончают все, припечатал мистер Хайд. Поэтому я мягко, но настойчиво переложил её поудобнее. И прикоснулся к ней языком.
Ещё когда я соскользнул вниз и она поняла, что я намерился делать, она сразу смутилась, вспыхнула и залепетала, что этого не нужно, и вот тут я понял, что, кажется, стану у неё в этом смысле первым. Ох, мадам, тогда пристегните ремни, подумал я.
С учётом среднего возраста моих прежних подружек, было само собой разумеющимся, что для нескольких из них я стал первым мужчиной. Но для меня это никогда не было поводом для гордости. Ну нет никакой доблести в том, чтобы первым засунуть член в испуганную неизвестностью девчонку, плохо знакомую со своим телом, которая почти наверняка не получит от этого никакого кайфа, просто потому, что пока ещё не умеет. А вот первым подарить женщине гарантированное, безопасное для неё удовольствие – дорогого стоило. Этим можно было гордиться. Поэтому я старался, и лучше смогла бы только другая женщина.
Чувствуя, как в предвкушении дрожат её бедра, я даже пожалел, что всё закончится быстро – я не успею наиграться. Вот теперь я безо всяких слов слышал, насколько ей хорошо. И радовался, что в сталинках толстые стены. А то слишком уж бдительные у неё соседи.