– Докажи. Прямо здесь и сейчас.
Доктор Джекилл только обречённо вздохнул. Мистер Хайд с неожиданным азартом заметил, что кухня ничем не уступает спальне, ежели умеючи.
Мои руки уже усаживали Нину на столешницу, а губы следовали по маршруту, который она сама проложила надушенными пальцами.
Доктор Джекилл закрыл лицо руками и исчез. Мистер Хайд последовал за ним, но перед этим успел одобрительно кивнуть и показать “козу”.
Мы, наконец, остались вдвоём. Без Влада, без её подружек и без моих демонов.
– Влад, прекрати! Что ты творишь?
Саша мог хоть обораться. Сквозь наушники Влад в упор не слышал того, что фальшивый блондин пытался ему донести. Он из-за стекла вообще ничего не слышал.
Перед началом записи Саша с какого-то хрена думал, что проблемы у него будут со мной. Но со мной он огрёб гораздо меньше проблем, чем со всем остальным. И уж от Влада-то он совершенно точно не ожидал никакого подвоха.
Лично я Влада понимал очень хорошо. Песня, которую мы записывали, была полнейшим отстоем. В ней было плохо вообще всё, мы поняли это на первой же репетиции. Единственное, что её украшало – клавишная партия, которую Саша писал сам, и, по-хорошему, надо было во всём треке оставить только её. Убогий текст, убогий ритм, мелодия практически повторяла половину альбома, и у меня складывалось ощущение, что её написали на коленке по приколу, лишь бы добить чем-то трек-лист.
Но и моё имя, и имя Влада укажут в выходных данных пластинки. И если моё никому ничего не говорило, то его можно было даже не указывать – из каждой гитарной партии словно торчали фирменные бирки “Климович”, опытное ухо узнало бы исполнителя с первой фразы. И Влад сразу заявил, что позорить своё имя не даст, не для того он столько лет зарабатывал свою репутацию. Я только вздохнул – настолько от этого спича пахнуло моими родителями.
Все предназначенные ему партии Влад переписал под себя сам, потратив на это довольно много драгоценного времени. Как он сказал – чтобы его от них хотя бы не тошнило. Саша перестал с ним спорить на третий день и продлил аренду студии ещё на месяц, мстительно сообщая Владу, что с удовольствием вычел бы эту сумму из его гонорара – тон Влада и его габариты делали их очень неравными противниками. Мне, кстати, предоставили творческую свободу сразу – постоянного ударника у группы не было, и я мог играть что угодно в заданном размере и импровизировать в любую сторону. Чудес от меня не ждали. В любом случае, я был лучше, чем драм-машина.
Подозреваю, что Дина была не очень довольна тем, куда вырулила вся эта ситуация – секса в её жизни однозначно стало сильно меньше, потому что Влад почти круглые сутки проводил со своей гитарой, транжиря на это время, которое они могли провести вместе, до тех пор, пока он снова ей не надоест.
Иногда мне даже казалось, что я понимаю, почему эти два мелких диктатора не в состоянии ужиться друг с другом – он в студии не уступал никому ни пяди, а уж Дину во всей красе я тоже успел разглядеть. Но я пару раз видел их вместе, и то, с какой нежностью Влад укутывал своими ручищами высокую, тонкую и прямую, как хлыст, Дину, почти полностью скрывая её в своих объятиях, заставляло меня верить в то, что шанс у них есть.
Почему же я думал, что она недовольна? Да потому, что я сам был ровно в такой же ситуации: Влад меня от себя не отпускал дальше, чем на три метра, а придя домой, я сразу валился спать, засыпая ещё в полете и не успевая даже обнять женщину, лежащую со мной в одной постели.
Я сидел в студии, слушал одновременно Влада, исполняющего очень достойное соло, вопли заламывающего руки Саши на тему, что Руслан, который оказался его двоюродным братом и однажды всё же проспится, никогда в жизни не повторит этого со сцены, и распевающегося в углу вокалиста. И не чокнулся я ещё исключительно потому, что мог думать только о Нине, ждавшей меня дома. Я чудовищно скучал по ней, несмотря на то, что формально мы жили вместе. Мне не хватало того получаса в день, что нам удавалось видеться, пока мы оба бодрствовали.
Подобрав брошенный вокалистом листок с текстом этого кошмарного произведения, я обнаружил, что песня вообще-то предполагалась о любви. Но на эти стихотворные потуги шестиклассника я, воспитанный на очень хорошей поэзии и вполне себе писавший во время учёбы сам, не мог смотреть спокойно – мои глаза вот-вот готовы были начать сочиться кровавыми слезами. Автор ничего не понимал ни в стихах, ни в том, о чём пытался писать. Этот человек никогда по-настоящему не любил. Фальшь в каждой строчке.
Если бы у Сашки была треш-группа, то я бы смог понять этот текст, как часть общего, доведённого до абсурда творения – у такого имелся свой слушатель, но Саша и его ребята исполняли это на полнейшем серьёзе. Я пошарил глазами вокруг, взял с пола закатившуюся под мой стул шариковую ручку и попытался привести написанное в божеский вид: так, словно бы мне поручили его редактуру. После второго куплета я понял, что затея провалилась – этот труп реанимации не подлежал.