Передо мной уже замаячил последний поворот, оставалось только завернуть за угол – и миссия выполнена. Но внезапно я замер – в гулкой пустоте присутственного коридора послышались голоса, один из которых был мне знаком.
– Костя, о чём ты хотел поговорить?
Я быстро оглянулся – в коридоре не оказалось ни скамейки, ни подоконника. Аккуратно, стараясь не выдать себя шорохом пакета, я опустил узелок на пол, а затем прижался лопатками к прохладной стене и тихонько скользнул поближе к углу.
Доктор Джекилл заметил, что подслушивать нехорошо. Мистер Хайд возразил, что в такой ситуации это более, чем желательно.
Голос Нины звучал спокойно, даже доброжелательно. В нём не было ни страха, ни волнения. Я не ревновал её к бывшему мужу, но…
Мистер Хайд усмехнулся. Будь честен, сказал он с интонацией Дэвида Бэкхэма.
Я её ревновал.
– Нина, зачем ты в это лезешь? Тебе заняться нечем?
– Я не понимаю тебя, Костя.
– Всё ты понимаешь. В дело попала информация, которая на поверхности не лежала, чтобы её выкопать, надо было знать, где копать. Девчонка, которая в Питере без году неделя, без знакомств и связей, сама бы это не нарыла. Это твоих рук дело, твоих. Все остальные взвесили бы риски, и абсолютно все поняли бы, что потеряют гораздо больше, чем приобретут. Кроме тебя. Тебе терять нечего. Ниже дна не упадёшь.
– Ты прав.
– Тогда зачем?
– Ради справедливости, Костя.
Значит, всё же месть. Я обнаружил, что мои собственные ногти впились мне в ладони. Тихо выдохнув, я разжал кулаки – на бледной коже выступили бордовые полумесяцы.
– Так ты что, до сих пор дуешься? Между прочим, у тебя были все шансы этого избежать, но ты предпочла драму. Я предлагал тебе деньги, часть имущества – ты же сама побрезговала что-то у меня брать. Не я виноват в том, что ты оказалась среди этих отбросов.
– Это были не мои деньги и не моё имущество, Костя. И они были грязные.
– Десять лет ты предпочитала не обращать на это внимания.
– Десять лет я тебя любила. И закрывала глаза не только на это.
– Слушай, ну три же года прошло, и ты вылезаешь только сейчас? Чего тебе раньше не тряслось грязным бельём, раз так хотелось, а?
Тон собеседника Нины заставил меня напрячься. Он явно начинал заводиться. Я не собирался лезть туда, где меня не ждали, и демаскировать своё присутствие, но чувствовал, что вот-вот может возникнуть необходимость вмешаться. Чёрт с ней, с ревностью – с Ниной я могу поговорить и потом, в спокойной обстановке, а вот её безопасность была для меня сейчас важнее чего угодно.
– Потому что в этот раз погиб человек. И в этот раз – точно по твоей вине.
– Так тебе-то что с того? Что ты лезешь?
– Ты забыл, из какой я семьи?
Тон Нины тоже изменился. Я раньше не слышал в её голосе этого металлического звона, со мной она всегда говорила мягким, уютным голосом, обнимая меня певучими округлыми фразами, и даже её “нет” всегда звучало так, как если бы она, защищаясь, упирала в меня свою нежную ладошку. А этой фразой она нападала.
– Мой отец и моя мать стояли на стороне закона, Костя, ты прекрасно это знаешь. Они не одобряли наш брак не потому, что думали, что ты станешь мне плохим мужем. Они опасались, что ты утащишь меня за собой. Мы с тобой юристы, мы получали образование для того, чтобы следить за исполнением закона, и чтобы те, кто его не соблюдает, несли за это наказание. А ты, Костя, на закон плевать хотел, ты выворачиваешь его, как угодно, лишь бы себе на пользу. Если бы ты признал вину – у меня бы к тебе претензий не было, моральный аспект я обсуждать не собираюсь. Но ты же вертишься, как уж на сковороде, лишь бы избежать ответственности, лишь бы снова остаться не виноватым. За гибель человека, Костя! Ты недостоин своей профессии, ты её позоришь.
– Дурой ты была, дурой осталась.
– Пусть так. Но я хочу, чтобы правосудие работало, как положено. Тебя признают виновным и ты понесёшь то наказание, которое заслужил.
Почему я улыбаюсь? Ситуация совершенно не юмористическая, скорее наоборот – крайне неприятная. Но тот узел, который каждый раз стягивался на моей груди при упоминании её бывшего мужа, внезапно распустился сам, одним движением, и дал мне, наконец, свободно дышать.