Немного поразмышляв, я решил, что выпить хочу больше, чем сбежать, тем более, что бежать было некуда. Очень может быть, что этот блюз – как раз то, что нужно мне здесь и сейчас, помимо выпивки, разумеется. Я присел у барной стойки и спросил у хозяина рюмку граппы, но он словно не услышал меня. Тогда я попросил погромче и он, очнувшись, бросился за бутылкой.
– Вам как обычно, Кирилл?
– У вас сегодня живая музыка, Пьетро? – спросил я, кивнув в сторону бутылки с граппой. – Жаль, что я не знал, я бы раньше пришёл.
– Ой, такая история! – почти шёпотом, будто боясь потревожить мелодию, затараторил хозяин, одной рукой наполняя мне вожделенную рюмку, а второй жестикулируя так, что у меня аж голова закружилась. – Пришли эти синьоры, уже хорошо выпивши, хлопнули ещё по одной, слово за слово, на спор потребовали гитару. Женщины они красивые, просто чума, как им отказать? Парни поначалу думали, что ерунда, но они тут второй час так поют, что я два раза плакал, сердце старого Пьетро не камень. Уже и закрываться пора, но не могу оторваться слушать этих usignoli. Посидите со мной, не пожалеете. Хотите ещё рюмку?
Первую граппу я уже выпил залпом и от желудка начало растекаться приятное тепло.
– Пожалуй, что хочу.
Тем временем блюз оборвался. Я увидел Нину, бросившую в сторону быстрый взгляд, и с той стороны моментально протянулась мужская рука с бутылкой воды. Нина приняла ее, припала губами к горлышку, и сделав несколько глотков, передала бутылку Дине. Лиза, подняв голову, посмотрела куда-то в пространство, словно сквозь всех присутствующих, ухмыльнулась половиной рта, и снова прикоснулась к струнам.
Я узнал эту рок-балладу с первого аккорда, потому что вдоволь наплакался под неё в юности, но Лиза взяла его на тон выше оригинала. Значит, она играет не для Дины. Дина бы и с оригиналом справилась.
Нина тем временем нежно, интимно, прижав ладонь к ключицам, будто ей не хватало воздуха, вступила в мелодию. Я, ушибленный первой граппой, как заворожённый смотрел на её чёрное платье и слушал надрывный, нечистый голос, звенящий множеством отражений в этом крохотном баре. Вторая граппа доходила в желудке, а предусмотрительный и хитрый хозяин уже поставил рядом со мной третью.
Usignolo, так сказал Пьетро?
Соловей. Соловушка.
Поёт по ночам до рассвета.
Если бы Пьетро говорил по-русски, я бы даже подумал, что он каламбурит, но, во-первых, он не умел, а во вторых, я представился ему неделю назад просто Кириллом. Кроме этого и ещё, пожалуй, моих алкогольных предпочтений, он обо мне ничего не знал.
И тут вступили остальные. Хриплое меццо Дины и её гитара, сплетя весь звук в завершённое и совершенное полотно. Пальцы Лизы стукнулись о корпус гитары, схватив воздух.
Ага, родная, подумал я. Ты в этом месте по привычке ищешь тремоло, но на акустике её нет. И я внезапно всё о них понял. Они были связаны крепче, чем я думал. И песня была выбрана не случайно.
Граппа в моей крови точила своим ядом рамки моего разума, просачиваясь за тройной контур колючей проволоки, которой я сам обнёс этот кусок моей жизни, чтобы вся боль осталась по ту сторону.
Я закрыл глаза и очень чётко увидел Лизу, отбрасывающую назад копну русых волос, и возвращающую пальцы на струны электрогитары. Я увидел, как она во время соло ставит ногу на монитор и отталкивается от него с последним аккордом. Я увидел Динару, по-мужски держащую бас на узких бёдрах, повернувшую в сторону скуластое лицо и внимательно следящую, поймала ли подруга её ритм. Я увидел Нину, обхватившую обеими руками микрофон и оставившую между ним и своими губами буквально несколько миллиметров. Я увидел, как она, стоя в столбе света, выбрасывает кулак вверх.
Я услышал ударную партию – я помнил её наизусть.
Она была совсем несложная. Подушечки моих пальцев ощутили под собой гладкое дерево.
О господи, почему именно сейчас?
Мелодия пошла в эндшпиль. Пальцы Лизы терзали струны так, что мне казалось, она вот-вот их порвёт. Меццо Дины временами переходило в глухой рык хищницы, готовой на всё, чтобы защитить это их братство. Сестринство. А голос Нины несколько раз уходил в такой космос, что я почти почувствовал, как стекло моей рюмки готово рассыпаться прямо в моих пальцах, смешав мою кровь с граппой напрямую – не от высокой ноты, а оттого что я сам его раздавил. И всем им в самом деле было наплевать, что о них подумают. Они пели о себе самих.