Как она говорила? Бегом от психушки?
Я сел на кровати и спустил ноги на пол, пытаясь одновременно нащупать принесённые мне Ниной шлёпанцы и побороть головокружение. Бегом я не смогу, но дошаркать до туалета надо попробовать. Начну с малого.
Только я привык к вертикальному положению и поймал один шлёпанец ногой, как в дверь поскреблись. Я знал, что это не она – она постучала бы по-другому. А медперсонал такой мелочью, как стук в дверь, и вовсе манкировал. Дверь открылась, в щель просунулся длинный нос, а затем и верхняя половина Саши в чём-то ядовито-розовом.
– Ого, ты выглядишь бодрым, – сказал он, заходя в палату. В руках у него болталась авоська с крупными мандаринами. Пластиковые пакеты Саша презирал. Он продолжал биться с пластмассовым миром даже после его окончательной победы.
– Только выгляжу. Привет.
Саша стал выкладывать мандарины на стол.
– Лучше бы ты мне колбасы принёс. Я не могу питаться травой и ходить под себя, – сначала мне показалось, что я удачно ввернул цитату из Куваева, но почти сразу понял, что эта часть поп-культуры поколение Саши никак не задела.
– Колбаса запрещена, трупоед. В коридоре объявление висит. Поэтому жри витамины, пока дают. Половину тебе, половину Владу.
О, точно. Влад. Он-то мне и нужен.
– Слушай, а к нему уже можно?
– Да, его перевели в палату.
– Можно, я с тобой схожу? – я протянул руку и взял мандарин. У меня внезапно появился аппетит.
– А дойдёшь?
Я не был уверен.
– Дойду, – соврал я, обдирая ярко-оранжевую кожицу. – Что там с альбомом, кстати?
Саша вздохнул, цапнул второй мандарин и сел рядом со мной прямо на кровать.
– Готов. Но презентацию по понятным причинам придётся отложить. Без тебя – ещё куда ни шло, но без Влада это минус вайб. Он же у нас теперь фронтмен.
– Я знал, что ты ценишь мой талант и вклад в общее дело.
Теперь шкурку с мандаринов мы обдирали вдвоём. Для них сейчас был не сезон, и наверняка Саша отдал за них большую сумму, но если бы я сейчас спросил его, нафига – он бы не понял вопроса. Скорее всего, именно эти фрукты идеально вписались в его эстетическую концепцию “навещаю больного товарища”.
– Какого чёрта вы там после сета вообще делали?
– Ты делец, а не романтик, тебе не понять, – я сунул в рот кисло-сладкую дольку и заткнулся. Один разговор я сегодня уже с этого захода начал.
Только после знакомства с Сашей я, проведший большую часть жизни в окружении людей, которым стыдно было быть молодыми, наконец-то ощутил свой возраст. Молодой шпаной, готовящейся сбросить старых великих, теперь был он, а я потихоньку переходил в категорию старпёров и даже не всегда понимал его логику, этику и, что уж говорить, лексикон. Выросший в эпоху постмодерна, соцсетей, минимальной приватности, камер на каждом перекрёстке, культуры отмены, цензуры и самоцензуры, он был очень гибким и гораздо лучше меня вписывался в стремительно меняющиеся условия. Мне, считавшему себя гением приспособленчества, до него оказалось очень далеко.
Он, как глина, вминался в любой ландшафт, становясь его естественной частью, как вода, принимал форму сосуда, пока я думал при виде очередной хрустальной туфельки, что на этот раз придётся подрезать – пятку или пальцы. Варианта “не резать” в моей картине мира не существовало, а Саша всегда умудрялся сделать так, чтобы волкам и овцам было неудобно в одинаковой степени. Совсем чуть-чуть. Это называется “компромисс”, говорил он.
С Владом мне было попроще, хотя разница в возрасте с ним у меня была больше, чем с Сашей. А с Ниной я её практически не ощущал, если не считать буквально нескольких случаев, когда её совсем заносило. Как сегодня. Вот она своими принципами жертвовала крайне скупо.
Дверь снова распахнулась. Не больница, а проходной двор, успел подумать я, ещё буквально двадцать минут назад изнывавший от тишины, но вместо медсестры на пороге стоял отец.
– Кирилл, я буквально на минуту… Здравствуйте, – он заметил Сашу.
Я практически услышал хохот мистера Хайда у себя в ушах. Да уж, картина перед моим отцом открывалась комичная. Я сидел на койке в одних штанах чуть ли не в обнимку с крашеным парнем в розовой толстовке, серёг в ушах которого было впятеро больше, чем в моих, а уж количество колец на пальцах превышало все лимиты, установленные мамой, как приличные днём на людях.
Старорежимные взгляды моего папеньки вполне могли навести его на любые мысли, в том числе о том, что лучше уж милфа, чем это, и заставить пожалеть о брошенной фразе, что я могу жить с кем хочу. Но лицо отца даже не дрогнуло. В умении его держать он не уступал даже матушке.