– Привет, папа.
– Слушай, извини, что так получилось, но мне срочно нужно уехать обратно в Москву, поэтому…
– Ох нифига ж себе!
Мы с отцом синхронно уставились на Сашу. Выражение его лица сложно было описать. Я бы сказал, что на нём было написано безграничное обожание, с каким я даже на Нину никогда не смотрел. Я бы, может, и смотрел, но она начинала ржать задолго до того, как оно проявится в полную силу. От этой мысли моё устаканившееся было настроение снова испортилось.
– Кир, ты не говорил, что твой отец – сам Сергей Соловьёв.
– Ты не спрашивал.
Саша подхватился, спрыгнул с кровати, бросив на одеяле остатки мандарина. Я аккуратно сгрёб их в ладонь и переложил на стол – по информации от моего лечащего врача, мне в этой кровати ещё минимум два дня спать, а может и больше. Тем временем Саша уже протягивал отцу пропахшую цитрусами руку. Правильно, нетворкинг для бизнеса – первое дело. Знакомство с моим отцом может оказаться ему очень полезным.
– Александр. Берман.
– Папа, это… из группы. Клавишник. И начинающий продюсер.
– Я пианист, Кир, – Саша задрал свой длинный нос и выстрелил в меня презрительным взглядом. – До того, как связаться с вами, придурками, я консерваторию почти закончил. Ох, простите, Сергей Борисович, я… растерялся, я не ожидал увидеть здесь своего кумира. Я до сих пор считаю вашу запись тринадцатой серенады соль-мажор Моцарта в переложении для фортепиано лучшей из тех, что слышал. Я по ней учился. Но повторить не смог – у вас уникальная техника.
– Приятно встретить знатока, Александр. Действительно, я достойно её исполнял. Но это, как теперь говорят – попса, этюдами Шопена я горжусь гораздо больше.
Я внезапно снова почувствовал себя лишним и принялся за мандарин.
– Вы не будете против, если мы продолжим беседу чуть позже, в коридоре? У меня небольшое дело к Кириллу, буквально на две минуты.
– Да. Конечно.
Сашу вынесло за дверь.
– Мне начинает нравиться ваша группа.
Отец немного помолчал, ожидая, когда я доем последнюю дольку.
– Сын, женитьба всё ещё входит в твои планы?
Я судорожно проглотил фруктовую мякоть, пока она не застряла у меня в горле, которое после его реплики перехватило спазмом. Но мой отец расценил это по-своему.
– Тогда сделай предложение, как полагается. Не тяни, это уже становится неприличным. Подгони по размеру, контакты хорошего ювелира я тебе дам.
Его длинные пальцы нырнули в карман и вытащили оттуда бархатный мешочек. Пожалуй, я сразу догадался, что внутри.
Я не мог сейчас сказать ему правду. Даже доктор Джекилл был со мной согласен – слишком много пришлось бы объяснять, а времени на это не было. Поэтому я взял бархатный кулёк и сунул в карман спортивных брюк. Если мои отношения закончены, я просто подожду пару месяцев, верну его и скажу отцу, что она мне отказала.
– Спасибо.
– Если ты пригласишь меня на свадьбу, я буду рад. Ну всё, сын, мне ещё до вокзала добираться.
Я молчал. А отец даже не шевельнулся в сторону двери. Кажется, у него таки не всё.
– Ты можешь обратиться ко мне с любой просьбой, Кирилл. В любое время.
Только после этого он вышел в коридор.
В палате, наконец, стало тихо. Я натянул футболку и снова уселся на койку. Сколько мне придётся дожидаться Сашу, я не знал, а мандаринов больше не хотелось, поэтому я вытащил подарок отца из кармана и развязал атласные ленточки.
На мою ладонь выскользнуло кольцо из белого золота. Я его узнал – фамильное, насколько я помнил, его носила ещё моя бабушка.
Бабуля была та ещё сорока и из всех инвестиций признавала только ювелирные изделия, вкладываясь в них от души – некоторые принадлежащие ей вещицы вполне себе имели художественную ценность. Напрягши память, я даже вспомнил её пальцы на ручке кофейной чашки и блеск единственного камня на полированном металлическом ободке. Отец не взял первое попавшееся. Из всей обширной, пусть и основательно поредевшей за девяностые, когда отцу требовались средства на свой бизнес, бабулиной коллекции он выбрал именно это. Не вычурное, вне моды – его вполне можно было носить сейчас, не бьющее в глаза показной роскошью. И не с бриллиантом, а с сапфиром – маленьким, чистым и… синим, отливающим на солнце бирюзой.
Он её видел. И было похоже, что романтического в моём отце гораздо больше, чем во мне самом.