А я узнаю об этом в тридцать три года. Проснулся, блин. Как Илья Муромец.
Я сжал кольцо в кулаке. Ничего ещё не кончено. Я сделаю это предложение, чего бы мне это не стоило. Пусть откажет, глядя мне в глаза.
В дверь снова поскреблись, и я спешно спрятал всё обратно в карман брюк.
– Ну что, ты не передумал? – Саша опять наполовину торчал из двери, ни туда и ни сюда.
Я встал с кровати, но наткнулся на его взгляд и повернулся туда, куда указывал его длинный нос. Ах, мандарины, понял я, и подхватил авоську.
Шли мы долго и по дороге пару раз останавливались передохнуть – даже такая физическая активность сильно утомляла меня, до одышки и головокружения. Едва выйдя за порог, я дал себе слово, что теперь каждый день буду гулять по коридору, а то это какой-то позор – палата Влада находилась не то, чтобы очень далеко, если верить Саше, а я уже был никакой. Чтобы он не так сильно обращал на это внимание, я решил развлекать его разговорами.
– Тебя долго не было. Ты моего отца до ворот провожал, что ли?
– Почти. Такая возможность! Он просто уникальный музыкант. Хотя ты, наверное, и сам знаешь.
– Представь себе, нет. Он же карьеру ещё до моего рождения закончил. Девяностые, все дела.
– И дома не играл?
– Нет, при мне так точно.
– Тогда ты много потерял, это ж такой талант! Батя твой известным стал совсем пацаном, юный виртуоз. Особенно в дуэте с Германом Подбельским. Они знаешь, как в четыре руки играли, ух! До сих пор сердце замирает, как вспомню. Иногда прямо жалею, что я так поздно родился, ни одного шанса живьём их услышать, только в записи. Как ты понимаешь, это не то же самое, что в акустическом зале. Сохранилась запись только одного концерта, снимали для центрального телевидения.
– Ты даже такое знаешь?
– А то, я ж, можно сказать, фанат.
– В теории отец может и стариной тряхнуть однажды.
– Только дуэта того больше никогда не будет. Подбельский рано умер, потом твой отец только сольно выступал, но недолго и такой популярности больше не было – сольно-то много кто играет. Писали, что они друзьями были. И больше он ни с кем играть не смог, во как. Дирижировать стал, вроде даже успешно, а тут бац – и Союз закончился, вместе с зарплатами музыкантов.
– А что с этим… Германом случилось?
– Ой, там скверная история. Можно сказать, что славы не выдержал. Это сейчас любят рассказывать, что в Совке наркоты не было, но для кого надо – она была, особенно под финал. Подбельский сначала пил, потом на морфий сел. Даже на концерт мог под кайфом прийти. Такой кринж творил, до сих пор легенды ходят: стёкла бил, двери выламывал, с ножом на людей кидался – белочка, Кир, она такая, образование не проверяет, когда приходит. Ну и кончилось всё в целом предсказуемо. Совсем чуть-чуть в “Клуб 27” не попал.
– Передоз?
– Не, в драке убили. И до сих пор не известно, кто. Слушай, может помолчишь, пока идём? А то ты сопишь, как бульдог, вот-вот задохнёшься.
Да, пожалуй, я уже хотел помолчать и переварить то, что на меня вывалил Саша. Новости-то – просто охуеть.
Первая – своего отца я ни капли не знаю. Дома, разумеется, хранились его записи на виниловых пластинках, но ни одну из них я не слышал. Поздравляю, Шарик, ты балбес. Вторая – про отсутствие происшествий на своих концертах он мне соврал. Пьяный дирижёр – просто цветочки, по сравнению с такими ягодками.
И третья – у него, чёрт побери, были причины отправить меня в Англию.
Мои надежды присесть на уши Владу не оправдались, хотя я упорно таскался к нему каждый день до самой своей выписки. Стоило мне начать ныть, как он вспоминал о своём сотрясении и сообщал, что врач на месяц запретил ему даже думать, и если я забочусь о его здоровье, я должен немедленно прекратить душноту. Поэтому со своими тревогами я остался один на один.
Зато, стоило заговорить на любую другую тему, как он моментально выздоравливал. И за три дня мы с ним от скуки обсосали даже светские сплетни из вечерних телешоу. Которые ему тоже было велено ограничить, но этой рекомендации Влад, как водится, не услышал. Но всё-таки какой-то степени меня отвлекали от раздумий наши ежевечерние сессии перед телевизором.
То, что с ним произошло, Влада, казалось, почти не задело – он вёл себя так же, как и всегда. Может быть, оттого, что почти ничего не помнил. От момента, когда его нога с очередной ступеньки шагнула в пустоту, до того, как он пришёл в себя в палате интенсивной терапии, в его жизни был один большой пробел. А может быть, его несоразмерно хорошему настроению способствовало то, о чём Влад сообщил мне заговорщицким шёпотом, словно сам не верил, что это происходит с ним на самом деле.