Впервые за несколько месяцев я переступил порог своего бывшего холостяцкого логова, которое покинул, ещё даже не зная, что не вернусь туда. Теперь это место называлось “у мамы”.
Да оно и ощущалось так. И вот, что странно – мама практически ничего здесь не поменяла, ни один предмет мебели не сдвинула, просто втиснулась в это место, как когда-то втискивалась в театре в новую роль, но я почему-то чётко понимал, что здесь жил не я, а абсолютно другой человек. А сейчас живёт мама.
Всё в доме было как-то невпопад, не по росту, не по размеру, визуально перегружено. Неудобно. Неуютно. Захламлено. А ведь я здесь прожил больше десяти лет, всё это время глядя на одно и то же дерево через одно и то же окно, пережил здесь все кризисы, через которые обязан пройти каждый молодой человек, работал здесь, пил в одиночку, принимал гостей, водил сюда женщин. В шкафу до сих пор висела моя одежда, на полках стояли мои книги, а в прикроватной тумбочке вполне могла ещё лежать початая пачка презервативов. Мама могла и их не выкинуть.
Ехать к отцу было поздновато – разговор у меня к нему был долгий, а оставаться ночевать в родительской квартире я не был готов. Поэтому я долго сидел в гостиной с мамой, так и не снявшей вечернего платья, в котором она блистала на премьере, и трепался о разных житейских пустяках, пока она, наконец, не потребовала дать ей отдохнуть.
– Постелишь себе сам? Я не знаю, что ты предпочитаешь.
– Да, без проблем, – в моей голове внезапно созрел ещё один вопрос. – Мам, а папины записи у нас только на виниле есть, или оцифрованы?
– Сынок, тебе об этом лучше у него спросить, я не в курсе. А что это ты спустя столько лет заинтересовался? Тебе всегда казалось, что академическая музыка – это замшелая древность. Я пыталась привить тебе любовь к ней, но неудачно. Ты регулярно спал в опере и позорил меня, – голос мамы снова рассыпался серебристым смехом.
– Представляешь, мой хороший знакомый оказался папиным… ну, наверное, фанатом. Он так мне расписывал, как гениально папа играл в четыре руки с товарищем, что мне захотелось послушать. Папа аккуратно собирал все записи, и эти наверняка тоже есть.
Смех тут же оборвался.
– Ах, с Германом… – мама замерла, даже пайетки на её платье перестали переливаться в свете торшера. – Кирюша, не лезь к папе с этим. По крайней мере, не в лоб.
– Почему? Из-за его гибели?
– Сынок, для папы это очень сложная тема. Я ведь тоже была знакома с Германом и вся эта… трагедия разворачивалась у меня на глазах. Мы с папой поженились, когда фамилии Соловьёва и Подбельского уже гремели на весь Союз – я всё-таки была очень молоденькой, я не смогла устоять не только перед внешностью твоего отца, но и перед его славой. Это потом, когда настали сложные времена и наше ремесло уже не способно было нас прокормить… я поняла, что слава дело десятое, и я люблю его просто так. Многие семьи тогда не выдержали. А мы смогли. Но в конце восьмидесятых такие мысли даже в голову прийти не могли – твой отец собирал огромные залы. Герман был первым, с кем он меня познакомил из своего круга. Я помню его юным, прекрасным, как Адонис, и безумно талантливым. Даже папа, с его безупречным исполнением, признавал, что Герман превосходит его на голову. И всё это Герман умудрился угробить сам. Поверь, ни я, ни отец не хотим вспоминать, как буквально за три года очень дорогой ему человек скатился на самое дно.
– Говорят, он не выдержал популярности.
Мать поджала губы и посмотрела куда-то в угол.
– Давай я тебе по-своему объясню, по-актёрски. Он в один момент не смог выйти из роли, а мы с отцом не смогли этот момент отследить. Герману нравилось выступать, нравилась популярность их дуэта, но артистическая жизнь – это не только выступления. Им приходилось беседовать с журналистами, поклонниками, присутствовать на разного рода мероприятиях, ездить на гастроли. Папу это не очень напрягало, а Герману было тяжело. Сейчас бы ему посоветовали психотерапию, но тогда это означало обратиться в профильное учреждение и получить клеймо ненормального, а то и...
Она запнулась и сцепила тонкие пальцы. Первый раз в жизни я видел, как мама выпала из образа. В театре о таком говорят – раскололась.
– Мама, ты мне, кажется, сейчас сказку рассказываешь. На ночь. Бросай ты это дело.
Мать отвела взгляд, на секунду, всего на секунду, а потом повернулась и посмотрела прямо на меня. Вот теперь она была настоящей.
– Ладно, скажу, как есть, но если ты хоть словом проболтаешься отцу, я буду вынуждена поступить, как Тарас Бульба. Понимаешь, Герман… За это в Советском Союзе была статья. Да, доказать было почти невозможно, и у правоохранительных органов в восьмидесятые и других дел хватало, но она существовала, и таким, как он, жилось очень тяжело.