Я сопряг проигрыватель с блютуз-колонкой – специально выбирал модель поумнее, поскольку других колонок у Нины в доме не водилось. Ребят в лавке от моего выбора страшно корчило, но тащить ещё и колонки я совершенно точно не собирался.
Аудиофилы чёртовы, подумал я, вытряхивая из конверта первую пластинку. Дай им волю, они бы все кабели делали из чистого золота, выплавленного девственницами на полную луну.
– Нина, ты любишь Шопена? – спросил я, обернувшись к постели. Вопрос я задавал для проформы – виниловый диск уже раскручивался, и я бережно прижал к нему пушистую щёточку, убирая пыль и приманивающее её статическое электричество.
Она лежала, подперев голову рукой и разглядывала меня исподтишка.
– Мы не одеты для Шопена.
– Мы вообще не одеты.
– Мне нравится. Ты всё ещё чертовски хорош. Шопен тоже.
Я опустил иглу на виниловый диск, выбрав из трек-листа более-менее знакомое мне произведение. Из колонки послышались фортепианные переливы и я прикрыл глаза, впуская мелодию в себя, пробуя её на вкус. Пожалуй, Саша был прав – исполнение было очень хорошим, и повторить его он бы не смог. Прелюдию чахоточного гения исполнитель играл, словно ни капли не напрягаясь. И только он сам знал, какой труд стоял за этой обманчивой лёгкостью.
В два шага я вернулся к кровати и улёгся на одеяло.
– Это какая-то особенная запись? – спросила Нина, укладывая голову мне на грудь.
– У нас с тобой сегодня родительский вечер. Это играет мой отец. Представляешь, я сам слышу его исполнение впервые в жизни.
– Ого, не ожидала узнать о нём такое. Ты не говорил, что он музыкант.
– Уже давно нет. Я тоже, как оказалось, плохо знаю своего отца. Спустя тридцать лет мне пришлось знакомиться с ним заново. Наверное, колонки всё же нужны были получше, да?
Мелодия продолжала заполнять собой нашу маленькую спальню, потихоньку погружающуюся в сумрак одной из первых, ещё не вошедших в полную силу белых ночей. Нина провела пальцами по моей груди, пробежалась ими по рёбрам с лёгкой щекоткой, словно тоже перебирала клавиши невидимого фортепиано. Потом ещё. И ещё. Через пару минут её пальцы уже откровенно ласкали меня, приближаясь к пределам, за которыми я бы уже не смог так хорошо держать контроль.
Она отпустила край одеяла и оно моментально сбежало с её тела.
– Кир… Я хочу опять.
Мы даже не заметили, как Шопен затих и в колонках остался только шорох иглы по пустой дорожке.
– Чёрт, Кир, если бы я знал, что это за “короткая дорога” такая, я бы, ей-богу, в обход пошёл. И это ещё светло на улице, представляю, что здесь ночью творится. Я взрослый мужик, но и то бы обосрался, честное слово, по темноте тут ходить.
– Далеко в обход-то, на перекрёстке трубу вчера прорвало, всё перегородили.
Влад второй раз подряд споткнулся о разбросанные по двору куски бетона, ушиб ногу через тонкие пижонские кеды и последние пять минут, не переставая, нудел.
За полгода, прожитые в Питере, я успел узнать город получше и обнаружил, что дорогие моему сердцу клоповники снесли не все, а на ремонт в городе бюджет ограничен. Даже в центрейшем центре то там, то сям попадались полуразрушенные здания, затянутые по самую крышу в зелёную пластиковую сетку, дабы штукатуркой, рухнувшей с фасада, никого не покалечило. На крышах таких домов, как правило, уже успевала повырасти рощица молодых берёзок, большая часть стёкол была выбита, а подвалы угрожающе зияли сквозь чёрные прорехи узких цокольных окон, обеспечивая всем бездомным в округе пятизвёздочный сквот. По летнему времени так точно. В сети даже существовали целые сообщества мамкиных сталкеров, тщательно каталогизирующие все подобные строения: есть ли охрана, как сложно лезть, целы ли перекрытия и всё такое. И периодически устраивали романтические вылазки по ночам. Иногда с печальным итогом.
Во дворе, через который мы с Владом срезали путь, таких домов стояло сразу три, один из которых имел совсем уж дурную славу – пару лет назад компания подростков прикончила там своего одноклассника, но, несмотря на то, что история прогремела на весь город, со зданием так никто ничего и не сделал, разве что заколотили пару оконных проёмов на нижнем этаже металлическими листами. Сквозь весь дом тянулась длинная изогнутая арка с глухим аппендиксом, больше похожая на тоннель, который и вывел бы нас ровнёхонько к зданию суда, без необходимости подбираться к нему кругами за три квартала, огибая масштабный ремонт.