– Думаешь, мне не страшно? И мне страшно, и Динке. Но последние события неплохо так намекают, что потом может уже и не получиться. Может и не быть никакого “потом”. Вообще, я по жизни мало чего боюсь, а тут с чего-то стал.
Влад помолчал, попыхивая сигаретой, а потом растерянно посмотрел на меня:
– Я ж того, малограмотный, Кир. Не как ты. У меня, кроме музыки, ничего в жизни не было. Что я смогу ему дать?
Любовь, подумал я. Ты сможешь дать своему ребёнку любовь. И не будешь этого стесняться, потому что стесняться ты не умеешь. Но тему пора было переводить, а то я уже и сам стал побаиваться чего-то такого, о чём даже не смог бы сказать словами.
Будущего? Неизвестности? Нет, не то. Что-то в глубине меня знало о моем страхе всё, но у этого чего-то не было связи с мозгом.
Так и живём.
Иногда я жалел, что, как и Саша, поздно родился, не застав ни эпоху расцвета брит-попа, ни те времена, когда десять лет спустя его начали прививать на родные осинки. Мне нравилась эстетика получившегося гибрида – все эти скинни, щипаные стрижки под братьев Галлахеров, кеды, пальто, шарфы, альбомы на кассетах, зернистые плёночные снимки на крышах, на фоне облезлых кирпичных стен, заброшенных промышленных зданий и неизменные сигареты.
Москву эта волна накрыла всего на пару лет, и схлынула так же быстро, как набежала. А в Питере всё ещё ощущались отголоски. Мрачная романтика безнадёги впиталась в город ещё тогда и до сих пор сочилась тут из каждой прорехи в штукатурке, капала из кранов, носилась по весне пылью в начинающем теплеть воздухе, поднималась летом паром от Невы, проливалась дождём по осени. И сильнее всего она застряла на питерских кухнях, таких, как эта, с окрашенными масляной краской стенами, где юные и изумленно пьяные компании не более, чем из пяти человек – больше просто не влезало, с трудом видя друг друга сквозь сигаретный дым, спорили о кино, музыке, философии, литературе, а наутро, проспавшись, не могли вспомнить ни единой фразы. Ставили чайник. Любили друг друга. Ругались.
Иногда вешались.
Влад был полностью из того времени, плоть от плоти его, а по мне оно мазнуло лишь кончиком пушистого хвоста, зато это случилось именно здесь, в Питере, на тех вписках, где мы проводили бессонные ночи на точно таких же кухнях, глядя, как светает за окном. И, что удивительно – будущее тогда пугало меня гораздо меньше. Если честно, тогда я чувствовал себя бессмертным.
А теперь я, дважды за последний год успевший попрощаться с жизнью, но всё-таки выживший, сидел и курил, сидя на подоконнике рядом с непривычно задумчивым Владом. За окном было ещё порядком светло, и мы с ним до времени застыли в прозрачной белой ночи, разбавленной сизым дымом, и в повисшем на кухне молчании. Боясь каждый чего-то своего. Наверное, это и была вечность, в которую я так стремился, только всё время каким-то неправильным способом.
В квартире мы сидели одни – Нина ушла к соседям, просить инструмент. Я было рванулся с ней, но она сказала, что меня им показывать никак нельзя. А свою шишку на лбу она объяснит упавшим кухонным шкафчиком, который вот прямо сейчас требуется повесить обратно. И для этого-то нам и нужны всякие молотки и прочие отвёртки.
– А ты свой парадный портрет у Майи Семёновны забрал, кстати? Если вдруг он для тебя слишком, я заберу, а то у нас и в спальне голые стены, а Плейбой больше не выходит.
– Разбежался. Он уже висит в нашей спальне. Вдохновляет на подвиги. Талант у твоей перечницы, конечно, дай бог каждому. Но, пока я ей позировал, всю душу вынула, хуже, чем ты, когда ныть начинаешь, честное слово. Встань так, встань сяк, не шевелись… Я грешным делом думал, больше не разогнусь, так всю жизнь и буду в этой позиции ходить.
Лицо Влада потихоньку погружалось в неверный летний сумрак, только периодически вспыхивающая сигарета бросала на него тёплый жёлтый отблеск. Можно было уже и свет зажечь, но я боялся спугнуть царящее вокруг волшебство даже щелчком выключателя. Надо же, думал я, в Москве у меня имелся целый список телефонных номеров, принадлежащих людям, считавшим себя моими приятелями, и ни от одного из них за всё время, что я обитал в Питере, не пришло сообщения длиннее трёх слов. А теперь у меня есть целых два настоящих друга, которым не наплевать. Да, оба они со своими заскоками, что Влад, что Андрей, но я спокойно принимал их тараканов, потому что они точно так же принимали моих. И внезапно я ощутил, что даже вывалянный в грязи и с ноющими на шее синяками, я счастлив.