"Удав" призвался из Питера. Он был среднего роста, крепкого телосложения, но немного заторможенный, мимика его широкого и скуластого лица была совершенно неподвижна. Его недолюбливали за тупую присказку: "И мне тоже!". Если кого-нибудь из "молодых" посылали стрелять сигареты или ещё за чем-нибудь то "Удав" тут же добавлял: "И мне тоже!".
Разведрота ушла заниматься своими делами, а мы с "Удавом" пошли в палатку. Он как положено ветерану, лёг прямо в одежде, на заправленную кровать, чтобы помечтать о скором дембеле. Я взял ковш с водой, и стал прыскать на цементный пол, чтобы при подметании не поднялась пыль.
"Удав" лежал на койке рядом с кроватью, недавно убитого в бою, взводного — молодого лейтенанта. Убитые легко уходили из памяти, исчезая из жизни роты в день своей смерти, потому что сразу их отправляли в Кабул, где одевали в "цинковый бушлат", в котором отправляли домой. Память павших в бою продолжали чтить в разведроте. На 40 дней кровать убитого застилали новым бельём и тщательнейшим образом отбивали синее одеяло с тёмно-синими полосками. Офицерам на подушку клали десантный берет, хотя мы пехотинцы их не носили. У солдат была просто белоснежная подушка, а иногда на неё ложили новую панаму.
Заправив табуретки в спинки кроватей, стал не спеша заметать пол веником из тростника, который в изобилии растёт в предгорье. Вдруг дверь открылась, и в палатку вошёл наш прапорщик. Увидев развалившегося на кровати "Удава" он тут же наехал на него:
— Это что такое!? Встать и приступить к уборке!
"Удав", лениво потянувшись, сел на кровати и угрожающе выдавил из себя:
— Ну, ты меня достал!
С совершенно непроницаемым лицом, он открыл тумбочку, и взял с полки гранату "эфку". Выдернул кольцо и бросил гранату под ноги прапорщика.
Следующие секунды растянулись для меня в минуты.
Широко раскрытыми глазами, я смотрел, как катилась граната, цокая гранёным корпусом по цементному полу, к ногам прапорщика. Ужас парализовал меня, стоящего посреди палатки, с веником в руках. В голове вспыхнула мысль: "Он что охренел!? Это же ПИПЕЦ всем!!!". Не отрываясь, смотрел на корпус гранаты, остановившейся от меня в трёх шагах. Ноги прапорщика исчезли из "кадра", и тут же за ним захлопнулась дверь. Я успел удивиться его чрезвычайной резвости.
На затяжном вдохе, я напрягал все мышцы, ожидая смертельного удара осколков…
Но секунды бежали, а взрыва не было.
"Удав" встал с кровати, и спокойно взял гранату. Он положил её в тумбочку, и снова лёг на кровать, закинув руки за голову. Тогда я догадался, что у взрывателя гранаты была удалена нижняя часть, которая должна сдетонировать.
Фу!!! С облегчением выдохнул избыток воздуха, и торопливо зашуршал веником по полу.
Прапорщик видно перепугался не на шутку, и больше не вернулся.
Через неделю полк ушёл на Панджшер, а "Удав" с другими "ветеранами" остался дожидаться скорой отправки домой. На дембель уходило только три человека, к сожалению, до этого светлого дня доживали не многие из большого призыва.
Восхождение.
Газни. Расположение 191 полка. Начало апреля 1984 года.
Намечалась большая армейская операция, готовиться к ней начали издалека. Задолго до начала выхода из полка, уже ходили слухи о том, что едем на северо-восток Афганистана, на Панджшер и звучало имя Ахметшаха — влиятельного полевого командира. Так далеко я ещё не уезжал из полка.
Наконец-то настал день, когда колона нашего полка выехала в сторону Кабула. Этим же вечером мы разместились на ночёвку, на окраине Кабула называемой Тёплый Стан. Потом останавливались под Чирикаром и только после этого выдвинулись на Панджшер.
Первые трудности, с которыми пришлось столкнуться разведроте, это отказники. Мы втроём пришли в разведроту в феврале, я и со мною двое молодых. Один из них крепыш по фамилии Волобуев, какой то его родственник служил в штабе ВДВ в Кабуле, и хохол с оленьими глазами и плавной малорусской речью. В 40-й армии начинали создавать группы по спец. минированию при полках и дивизиях из шести человек, трое сапёров и трое разведчиков, и приписанных к разведроте.
Впервую очередь мы поехали в Кабул на курсы по установке минных полей системы "Охота". Когда вернулись, Волобуев сразу же стал рваться из роты, заявляя, что он боится высоты и ни в какие горы не пойдёт. Не убедить, не припугнуть его, не удалось. У хохла гнили ноги, и он постоянно ходил с повязками. Он тоже хотел откосить, но его удалось припугнуть и уговорить. Но когда мы приехали на Панджшер, то первый выход полка в горы начался в глубочайшем ущелье, куда нас подбросила бронетехника. Когда хохол увидел высоченные, почти вертикальные скалы, то сразу же заблажил, что ни за что туда не полезет. Пробовали его заставить, но от страха он потерял чувство боли, и никакими угрозами и побоями его было не сдвинуть с места. Пришлось его оставить на броне, а потом их перевели обратно в сапёрную роту.