Ночь была тёмной. Слабый месяц тонул в фиолетовом, мутном воздухе, но привычные к темноте глаза различали тёмно-серые силуэты пленников. Между фиолетовыми хребтами, в облаке дыма тонул сгоревший кишлак. Тревожно пахло гарью. Вглядываясь в силуэты "духов", чувствовал, что они не спят, и следят за мной, вынашивая план бегства. Через час, проверяя смену постов, прошёл ротный, и я доложил, что "духи" пытались сблизиться. Ротный наказал моему сменщику, внимательно следить за душманами. А я лёг на бронежилет, голову положил на вещмешок, накрылся плащ-палаткой, и поворочавшись, заснул, крепко обнимая свой автомат.
Утром подняли всех рано. Мы попили крепкого чаю. Ротный миролюбиво разговаривал с пленными, пока они завтракали. "Мулла" и утром не рвался совершать намаз, и офицеры решили, что он "косит" под священника. После завтрака оставили вещи и группу прикрытия на хребте, а сами стали спускаться с хребта вслед за "Муллой", который обещал показать тайник с оружием.
На окраине тлеющего кишлака мы остановились, и "Мулла" показал, что надо идти вдоль реки влево. Место было необыкновенно красивым. Небольшая горная река, плавно изгибалась, и текла в живописное ущелье. Из-за причудливых изгибов хребтов, виднелись мощные заснеженные скалы. Берега были укутаны, свежей сочной травой. По склону бежали разноцветные ручейки — красный, синий, белый и прозрачный. Мы даже остановились, чтобы полюбоваться этим чудом природы. Разноцветные ручейки находились в 2–3 метрах друг от друга, и приглядевшись, увидел, что они совершенно прозрачные, но видно вымывали из горы разноцветные минералы, которые оседали прямо на траве. Странное дело, трава, облепленная разноцветными кристаллами, не увядала. Впервые в жизни увидел асфальтовую прокладку, горизонтальным пластом, толщиной около метра, залегающую под всей горой. Это был самый настоящий асфальт, которым закатаны улицы наших городов.
"Мулла" тянул нас на другую сторону реки в ущелье, которое уходило вбок, и было скрыто от группы прикрытия. Офицеры взвесили наши шансы и решили рискнуть. По камням перебрались через горную речку, и пошли в сторону ущелья. Ущелье было руслом пересохшего горного ручья, и всё усыпано щебнем и обломками каменных плит. С двух сторон нависали угрожающие жёлтые скалы. Вверху справа показался вход в пещеру. Ротный взял "Муллу", ещё несколько человек и пошёл проверить пещеру. Мы прикрывали их снизу, внимательно разглядывая растрескавшиеся скалы, угрюмо нависавшие над ущельем. Казалось вот-вот, духи откроют шквальный, перекрестный огонь, и у нас не останется шансов выжить. К счастью напряженное ожидание длилось недолго, и вскоре разведгруппа вышла из пещеры, и спустилась к нам. Ротный сказал. Что там ничего нет, и в ближайшую неделю там никого не было, так как всё покрыто толстым слоем пыли.
Разведчики взорвались негодованием, и готовы были "порвать" "Муллу" за то, что заставил рисковать жизнью, и в пустую ползать по скалам. Но ротный сказал, что мы возвращаемся в кишлак, чтобы "Мулла" показал, где спрятал своё оружие. Придя в кишлак, сначала стали бить "Муллу". В одном дувале, обнаружили крюк над воротами, с помощью которого афганцы разгружали навьюченный скот. Связали "Мулле" руки за спиной, и подвесили на этом крюке. Били без жалости, руками и ногами, но так чтобы не причинить увечье. Удары гулко отдавались в теле пленника, и у него перехватывало дыхание. "Мулла" постанывал и терпел. Разведчики "выпустили пар", сняли "Муллу" с крюка и развязали руки.
Ротный предупредил "Муллу", о том, что если он обманет, то его расстреляют. "Мулла" повёл нас по кишлаку и вывел к сгоревшему изнутри дувалу. Кивнул головой и сказал, что спрятал автомат здесь. Внутри пустых стен были только рухнувшие, и почти догоревшие перекрытия.
"Кончай его": сказал в сердцах ротный. "Муллу" втолкнули вовнутрь, на догорающие обломки, и кто-то пустил короткую очередь в спину. Проходя мимо, все посмотрели на распластанного душмана. Душа легко оставила его простреленное тело, без агонии и страданий. Слабое пламя уже начинало касаться его одежд, а на спине расползалось большое, кровавое пятно. Так что прощай "Мулла", в смысле прости, это война — ничего личного. Может твой обман, продлил тебе и твоему товарищу жизнь, почти на сутки.
Мне неприятно вспоминать эпизоды, чрезмерной жестокости, словно выдавливаю гной из старых ран. Но, выдавливая из души эти жуткие воспоминания, получаю небольшое облегчение, как приговоренный к смертной казни после последней исповеди. И хочется рассчитывать на прощение за когда-то совершенные злодеяния, если не от людей, то от БОГА. Воспоминания безжалостны ко мне. Их цепь растягивается, и память неумолимо обличает меня: А помнишь это!? А это!? А это!?…". Иногда удивляюсь, как за такое небольшое время совершил столько зол? Мало кого волнуют такие оправдания как, присяга, приказ, обстоятельства военного времени!?