Я энергично мотаю головой, пытаясь прогнать наваждение. Это просто эмоции, нервы, разберусь потом, сейчас некогда, сейчас у-у-у…
Мой путь на Голгофу продолжается. На фитбол садиться уже страшновато, боюсь навернуться с него в момент острой боли. Расхаживаю по родзалу. Периодически шаг сбивается, я скрючиваюсь, хватаюсь за стены, столы, подоконник. Охаю и подвываю. На мгновение сознание покидает, картинка перед глазами расплывается, потом опять все встает на свои места. Снова хожу, пока силы не оставляют меня. Ложусь, принимаю позу эмбриона. Не лежится ни на левом боку, ни на правом, ни на спине. Верчусь на кровати, как в лихорадке, и начинаю потихонечку спускать ноги на пол, встаю. Акушерка предлагает мне сходить в душ, мол, многим в контакте с водой становится легче. Но я не представляю, как дойти, отрегулировать воду, потом вытираться. Голая, мокрая, с огромным пузом и сутулой спиной — жалкое зрелище, меня аж передергивает.
— Сделаем КТГ?
О-опять? Это ведь предложение, не приказ. А если я откажусь?
В этот раз я лежу лицом к двери. С датчиками и проводами, обвивающими тело, нельзя вертеться. Адская мука! Я то отбиваю степ ступнями, то скребу ногтями клеенку кровати, то кручу головой. Акушерка придерживает мои волосы. Они совсем растрепались, на голове скоро будет один огромный колтун.
Меня отпускают, и я наматываю круги по палате, как одержимый игрой спортсмен, засидевшийся на скамейке запасных.
Но у Андрея Станиславовича новая идея:
— Посмотримся?
Это нужно не просто лечь, но и ноги задрать.
В родзале появляется еще один врач, и за моими ногами проходит небольшой консилиум. Мне становится неспокойно, хочется спросить, все ли в порядке. Но в этот момент меня скручивает с невероятной силой. В вопрос, который я задаю, врываются стоны и вскрики, заглушающие остальные слова.
Мне очень важно понимать, что происходит. Пытаюсь отдышаться, собраться и взять боль под контроль. Повторяю вопрос, но он звучит тихо, невнятно. Коллега Андрея Станиславовича склоняется надо мной, чтобы разобрать слова. Он как будто напоминает мне кого-то. Новый болезненный спазм, и его лицо кривится и расплывается. Перед глазами… брюнет с трехдневной щетиной. Кареглазый красавчик, спортсмен, гитарист, мотоциклист Артур. Мечта девчонок. Вот только мне он не нужен. Машу рукой, чтобы сгинул.
Мне нужен другой. Да, вот этот. Родное лицо, лучащиеся теплом глаза. Как хочется прижаться, вдохнуть его запах, короткие мягкие волосы на затылке пропустить между пальцев.
— Муж звонит, — Андрей Станиславович держит перед моим лицом смартфон, с экрана которого улыбается Сережа. Кружок с трубкой вибрирует у его подбородка. — Я отвечу, что мы еще в процессе?
Вот и второе из моих дежавю. В тот день, когда я нашла на «Мамбе» анкету Сережи. Но обдумывать это некогда.
— Андрей Станиславович, что-то идет не так, затянулось? — спрашиваю я, едва врач кладет мой смартфон на столик у кровати.
— Все в порядке, — поглаживает он меня по плечу. — У нас еще есть время в запасе.
Не скажу, что совсем успокаиваюсь, но «мы», «у нас» укрепляют.
Уже не хожу, а ползаю, держась за кушетку рукой. Снова лежу, вижу то окно, то дверь и большие круглые часы над ней. Проваливаюсь в забытье надолго, выныривая, нахожу себя то лежащей на кровати, то стоящей рядом, то орущей в голос, то жалобно скулящей.
Уже плохо выполняю то, что от меня требуется. Не получается дышать, как показывает акушерка. Боль разрывает тело на части. Сдерживать крики не получается, а в голове остается одна единственная мысль: «Господи, когда это кончится?!»
В минуту прояснения сознания, вижу, как врач и акушерка ходят вокруг меня кругами. Женщина говорит Андрею Станиславовичу:
— Осталось ведь совсем немного.
Я понимаю, что говорит она для меня. Надо собраться. Я же знаю, у меня получится.
— Давай попробуем стоя, — предлагает акушерка.
Поддерживает меня, объясняет, что спину нужно держать прямо, слегка приседать, давить вниз. Я стараюсь делать все правильно, но самое сложное — довериться: женщина задирает сзади подол моей рубашки, наклоняется, и я понимаю, она следит, чтобы ребенок внезапно не выскользнул.
Мне разрешают лечь, отдохнуть, врач смотрит меня. В родзал заглядывает еще одна акушерка.
— О, да у вас вот-вот! Давай, давай, — подбадривает она меня.
Подходит ближе, и я вижу на кармане ее белого халата вышитый черной гладью выпуклый вензель. Дикая сила пытается вывернуть мое тело наизнанку. Ужас подступает к горлу, унося меня через время и пространство на ту улицу, в тот страшный день. Снова эта причудливая черная вязь кованых фонарей. Снова передо мной светлые стены клуба. Но я видела их в дыму, в пламени пожара, видела тела в мешках, лежащие на холодной гранитной плитке. Туда нельзя! Прочь! НЕТ! НЕТ! НЕТ!