Солмар помогал уверенно, хотя признавался, что ничего не помнит. Он легко справлялся с приборами, точно угадывал, какой датчик переключить или какой параметр проверить. Иногда его вопросы смущали:
– А если соединить этот кристалл с кровью? – спросил он однажды так, будто это было не праздное любопытство, а воспоминание.
– Мы не играем с подобным, – резко ответила Рина, но в её голосе дрогнуло напряжение.
Она рассказывала ему о Хикариусе, о людях, о войне, а он слушал, всматриваясь так, будто каждое её слово было частью головоломки, которую он не мог сложить.
Позже, когда мы остались наедине, Рина призналась:
– Он смотрит на меня так, будто я – ключ. Будто ответы на его собственные страхи спрятаны во мне.
Я кивнула. Я тоже это чувствовала. Мы обе. Но никто из нас не решался сказать это вслух.
Как-то раз, в отсеке наблюдения, я застала их вместе. Он поправлял ей прядь волос, а она не отводила взгляд. И я почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не зависть. Но что-то первобытное. Сопротивление тому, чтобы его забрали.
Научные обсуждения сменялись долгими молчаниями. Каждый на борту знал: Солмар изменил динамику команды. Марсель стал подозрительным, Энзо – агрессивным. Алиса вообще перестала с кем-либо говорить. Только Лоренц продолжал делать записи, будто искал формулу, объясняющую всё, что происходило.
Между мной и Риной зрело напряжение, хотя порой оно пряталось за маской взаимопонимания. В один из вечеров, когда мы проверяли образцы кристаллов, она вдруг сказала:
– Ты ведь тоже это чувствуешь?
Я замерла.
– Что именно?
– Его. – Рина кивнула в сторону медотсека, где Солмар проходил очередное сканирование. – Словно он притягивает нас. Не глазами даже, не словами. Просто... есть в нём что-то, что заставляет тянуться к нему.
– Может, это ты сама себе надумала, – ответила я холоднее, чем собиралась. – Тебе интересно, потому что ты биолог. Ты смотришь на него как на уникальный образец.
– А ты? – в её голосе прозвенела улыбка с уколом. – Ты смотришь на него как на кого?
Я почувствовала жар в лице.
– Я ищу брата, а не новых загадок, – резко сказала я. – И не собираюсь увлекаться призраком без прошлого.
Рина прищурилась.
– Тогда почему ты первая идёшь к нему, когда он появляется?
Я открыла рот, чтобы возразить, но слов не нашлось. Мы смотрели друг на друга долго, и впервые я ощутила, что её научный интерес к Солмару – это лишь часть правды.
– Я думаю, он часть чего-то древнего, – продолжила она мягче. – Или будущего. И он тянет нас, потому что в нас есть то, чего мы сами боимся признать.
– Может быть. – Я отвела взгляд. – Но ты ошибаешься насчёт меня.
После того разговора мы стали осторожнее в словах, но напряжение не ушло. Мы ждали. Мы смотрели. И с каждым днём Солмар становился центром не только корабля, но и нас самих.
Точка притяжения
Солмар всё глубже вплетался в жизнь команды. Его молчаливое присутствие ощущалось не только в общих отсеках, а казалось, сам корабль подстраивал дыхание под его шаги. Техника, которая неделями отказывалась работать, оживала от его прикосновения. Лоренц всё чаще стирал чертежи, чтобы набросать новые — такие, которые предлагал не он, а Солмар.
Он всё чаще появлялся в машинном отсеке, где мы с Лоренцем проверяли импульсные двигатели и перебирали регуляторы потока антиматерии. Однажды, когда я настраивала нейтронный резонатор, он подошёл так близко, что я почувствовала его дыхание. Мы остались наедине. Металлические лампы отбрасывали на его лицо резкие тени, и свет мигал, будто корабль нервничал вместе со мной.