-- Привет Софи, рад тебя видеть. Как добралась, как дела…, -- зайчиха сидела недалеко от его кресла и не терпеливо почёсывала передние лапки.
-- Ой, что за обще житейские вопросы., как, да что…?
-- Отлично как всегда! -- фыркнула она и стала пристально его разглядывать.
-- Ты изменился…!
Сомникс засмеялся, издав почти такие же звуки, что недавно так ему не понравились.
-- Слегка…! Новая косметика и пластика. Хорош правда…?!
Потупив взгляд Зайчиха молчала.
-- Да ладно тебе…, не тушуйся…, мы же знали, что это неизбежно,
Софи подняла голову,
-- Да…! Но..., -- её глаза повлажнели, и она поспешила сменить тему
-- Гари! Где Гари…? Он вроде должен быть здесь,
-- Скоро подойдёт, осваивайся пока.
-- Понятно…, -- протянула она и поднявшись на задние лапки, стала крутить по сторонам своей маленькой аккуратной головкой, на которой словно шапочка прижались длинные заячьи ушки
-- А где это мы…? Что за место…? Сморщив нос, зайчиха чихнула,
-- Когда здесь последний раз убирали, пылищи то нанесло.
Запрыгнув на стол где стоял монитор, он стукнула лапами по куче проводов, подняв пыльную бурю по хлеще чем в Сахаре.
-- Что за хлам…?
Сомникс с любопытством смотрел за поведение зайчихи, -- «Видимо женщины в любом виде не теряют своей житейской сущности» -- подумал он и предостерёг любительницу чистоты.
-- Осторожно..., не трогай здесь ничего, давай дождёмся Гари.
-
[M1]
Предисловие.
В открытое окно, весело, с настойчивостью верного, но нежданного друга дул приятный, утренний ветерок. Откинувшись на спинку инвалидного кресла, Сомникс печально смотрел в даль.
Его не радовали яркие краски гор, вершины которых покрывал голубоватый искрящейся снег, не радовало восходящее солнце, слепящее глаза и настойчиво призывающее восторгаться его силой.
Находясь в центре природного великолепия, он с горечью понимал, на сколько стал далёк от этого праздника жизни и торжества. Сама жизнь, перестала существовать для него: сейчас он был на перепутье, -- он ждал.
Его потухший взгляд, выхватил стайку резвящихся птиц: весело щебеча, подзадоривая друг друга, они пронеслись мимо, оживив застывшую панораму. Очнувшись от невесёлых мыслей Сомникс проследил за драчунами и слегка улыбнулся.
«Жизнь! Вокруг меня всё живёт, движется, только я исчезаю», -- он опустил голову, -- сожаления не было, в нутри него давно и привычно стала властвовать пустота.
«Когда она появилась? - вяло подумал Сомникс, -- Наверное, в тот день когда почувствовал, что пришло время.» Он, давно ждал этого и всё же чувство возникло внезапно-остро так, что мурашки пробежали по его изуродованному телу, и на какое-то мгновение, замерло дыхание.
«Вот оно…! Наконец настал час…, я почти свободен!» -- подумал он. В этот момент мысли и чувства перемешались в его голове. Сомникс пытался понять, как это произойдёт: он просто исчезнет, исчезнет его исковерканное тело, унеся с собой боль. Или ему будет послан знак, и он успеет попрощаться с домом и с друзьями.
Какое-то время он трепетал и ждал, а затем понял: несмотря на то, что окончание их договора настало
вселенная не довольна, -- Он не выполнил все условия сделки, поэтому, должен продолжать работать и платить ей, -- платить, тем что у него было…, --- а у него не осталось ни чего! Только душа и тело и она забирала последнее. Методично, безжалостно, хозяйка стала растворять его в себе. Каждый день, по чуть – чуть, забирая его плоть она ослабляла душу, забирала силы, но не отпускала.
Теперь, каждую ночь, с него взималась плата: он понял, она будет браться до тех пор, пока не придёт другой, -- пока стол, за которым он провёл столько лет, не займёт кто-то сильный и молодой, -- его наместник которого всё не было. А пока его нет…, он вынужден безропотно выполнять указания высшей власти.
Но Сомникс всё равно ждал…! Каждый день и ночь, он, ждал, -- Когда ему, разрешат покинуть свой пост и этот мир. Когда, он, сможет соединится со своей единственной, с той, ради которой он решился на это безумие.
Чувствуя, что он где-то ошибся…, что-то пропустил… и стоя на пороге прозрения, Сомникс, мог честно признаться себе: он, долгое время обманывал себя и не хотел видеть очевидного. Допущенная ошибка, была уже не поправима и его смирение с тем, что сейчас происходило с ним, было оправдано.