Вызвать эвакуатор было бы признанием поражения. В итоге я дошел до ближайшего поселка, позвал ребят, которые приехали на двух «Нивах», веселясь до слез. Они вытаскивали мою «Панамеру» тросами полдня. Папа потом получил счет сравнимый со стоимостью иномарки, не этой конечно, чуть попроще. А я получил прозвище «Подводник» и железное правило: если хочешь сделать эпично, сначала почитай про физические свойства грунта.
Сергей давился от смеха.
— Погоди, то есть ты утопил порш в подмосковном болотце, пытаясь впечатлить художницу? Дорого, но гениально!
— И чем все закончилось с художницей? — не удержалась от вопроса Лена. — Она оценила перформанс?
— Сказала, что это «слишком буквальная метафора моего внутреннего мира», — Иван развел руками с комичной безнадежностью. — И ушла с басистом.
Катя залилась смехом.
— Зато фото, наверное, были классные! Идеальный контент!
Алиса, до этого молча наблюдавшая, наконец позволила себе улыбнуться. Ее взгляд, встретившись с взглядом Ивана, выражал не осуждение, а странную, почти нежную ясность.
— Самая дорогая в мире медитация о тщетности бытия, Иван Аркадьевич, — тихо произнесла она. — Можно было бы просто купить акварели.
В студии повисла теплая, непринужденная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием льда в стакане у Сергея. Казалось, вечер только начинается, и ничто не может его омрачить. Но Алиса, привыкшая видеть на три шага вперед, уже заметила, как Катя украдкой, будто против воли, скользнула взглядом по экрану своего телефона, лежавшего на диване.
Иван все еще ловил в воздухе эхо слов Алисы — «медитация о тщетности бытия». В них не было насмешки, лишь странное понимание, которое обжигало сильнее любого одобрения.
— Акварели, — наконец выдавил он, качая головой. — Это хорошо. И дешевле. Спасибо, учту на будущее.
Его ответ был шутливым, но взгляд, который он бросил Алисе, шуткой не был. В нем читалось что-то вроде признательности.
****
В этот, казалось бы, идеальный момент, будто по невидимому сигналу, тишину разрезала короткая, но настойчивая вибрация. Телефон Кати, лежавший экраном вниз на диване, завибрировал, прополз по кожаному ложу и замер. Все взгляды непроизвольно упали на него.
Катя застыла с подносом суши в руках. Ее улыбка не исчезла, но застыла, как маска.
— Ой, — сказала она слишком бодро, отставляя еду. — Это, наверное...
Она потянулась к телефону, но ее рука на миг замерла в воздухе, будто между ней и аппаратом возникло невидимое силовое поле. Алиса инстинктивно сделала полшага вперед — отработанное движение начальника, ждущего срочного доклада. Но тут же, поймав на себе взгляд Сергея, она застыла. Ее собственное тело предало ее, выдав тот самый автоматизм, который она годами вбивала в Катю. Она знала, что это звонят с работы. Знакомый до миллисекунды ритм выдавал служебный номер.
— Катюш, — тихо сказал Сергей. Его голос внезапно стал плоским и тяжелым, как свинцовая плита. Он не смотрел на нее, уставившись в свой стакан. — Оставь.
В этих двух словах звучал приговор. Граница, которую он провел после недель, а может, и месяцев молчаливого терпения.
Катя фыркнула, но звук вышел нервным, сдавленным.
— Сереж, я на секунду! Это же...
— Пожалуйста, оставь. — Он поднял на нее глаза, и в них читалось усталое, почти физическое безразличие, выглядевшее страшнее любой ссоры. — Там кто-то умирает? Прямо сейчас? В одиннадцать вечера?
Разговор длился не больше десяти секунд, но напряжение в студии сгустилось до такой степени, что стало трудно дышать. Лена демонстративно громко хлопнула крышкой ноутбука. Иван замер, понимая, что оказался свидетелем чего-то глубоко личного, чужого и непонятного.
Катя медленно, будто против собственной воли, убрала руку. Ее пальцы сжались в кулак. Она пыталась сохранить маску беззаботности, но губы ее побледнели.
— Ладно, — прошептала она. — Ладно, не сейчас.
Она повернулась к столу и ссутулилась. Ее энергия, еще недавно такая взвинченная и шумная, ушла в никуда, оставив после себя лишь скомканную, жалкую оболочку.
Алиса молчала, чувствуя, как по ее спине ползет холодок вины. Это она создала систему, в которой рабочий звонок в одиннадцать вечера — это норма. Это ее «ковчег» с его стальными скрепами дисциплины и тотальной доступности дал течь, затопив чужую жизнь. Она смотрела на сгорбленные плечи Кати и видела собственное отражение — себя, годами стиравшую границы между жизнью и работой, пока от них не осталась лишь пыль.
Сергей медленно поднялся.
— Нам пора, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. — Поехали.
Катя, не глядя ни на кого, молча надела туфли и пальто.
Их уход был быстрым и безмолвным. В студии воцарилась гробовая тишина. Кофемашина давно перестала шипеть. Музыка не играла. Лена громко поставила пустую чашку в раковину.
— Ну, отличный вечер. Прям как в психушке на дне рождения. — Она натянула куртку, не глядя ни на кого. — Разбирайтесь тут со своим... этим. Я пошла.
Она натянула свою потрепанную кожаную куртку, не попрощавшись, и вышла, громко хлопнув дверью. Ее уход был похож на побег.
Воздух наполнился отголосками только что разыгравшейся драмы. Иван внимательно смотрел на Алису. Она стояла у стойки, все такая же безупречная, но теперь напоминающая тонкое стекло, готовое треснуть от одного неверного звука. Он видел это по жесткой линии сомкнутых губ и мертвой хватке пальцев, впившихся в дерево.
— Давай... — начал он, и его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Давай выйдем. Проветримся. Здесь... здесь стало невыносимо душно.
Алиса медленно кивнула, не поднимая глаз. Ей нужно было бежать от этого места. От этого чувства вины. От самой себя.
****
Ночной воздух обжег легкие, как удар хлыста. Они шли вдоль темной воды канала, и первые минуты прошли в полном молчании. Городской гул здесь был приглушенным, далеким, словно они вышли не на улицу, а в гигантскую, пустующую звуковую студию.
— Прости, — наконец тихо сказала Алиса, глядя куда-то поверх фонарного столба. — Ты не должен был видеть... это.
— Что именно? — так же тихо спросил Иван, засовывая руки в карманы. — То, что у людей, которые делают вид, что у них всё под контролем, на самом деле всё разъезжается по швам? Добро пожаловать в клуб.
Она горько усмехнулась, и пар от ее дыхания на мгновение слился с туманом.
— Это не швы. Это несущие стены. Я их возводила, чтобы ничто не проникало внутрь. А теперь они рушатся и заваливают под собой всех, кто стоит рядом.
Они прошли еще несколько шагов.
— Этот браслет, — Иван кивнул на ее запястье. — Напоминание, ты говорила. О чем?
Алиса замедлила шаг. Она снова почувствовала на руке прохладу кожи.
— О том, что я могу всё потерять в одну секунду. Меня чуть не сбила машина, когда я бежала на свое первое серьезное собеседование. Я упала, порвала колготки, часы разбились, а ремешок от этих дурацких часов... вот он. Я сидела на тротуаре, вся в грязи, с этой полоской кожи в кулаке, и понимала, что опоздала. Что всё кончено. А потом я встала и пошла. Пришла в помятом платье, с разбитыми коленями. И получила эту работу. С тех пор он со мной. Как талисман. И как приговор. Напоминание, что расслабляться нельзя никогда.
Она впервые рассказала это кому-то. И странно, стало легче.
— Сильно, — после паузы сказал Иван. — У меня... тоже есть одно такое напоминание. Только не вещь. После той истории с тачкой, отец устроил мне разнос. Не из-за денег. Его бесило, что я «не смог даже разбить машину как мужчина, а утопил ее как щенок». А потом он сказал одну фразу. «Ты даже в своем саморазрушении непоследователен. Из тебя вышел бы хреновый бизнесмен, но и бунтарь из тебя — дерьмо».
Иван повернулся к Алисе. Его лицо в свете фонаря было серьезным.