Иван смотрел на отца. Он вспомнил студию, ночные сессии с Леной, тот особенный трепет, который он испытывал, когда музыка рождалась из ничего. И ту странную, непривычную теплоту, которую он начал чувствовать к Алисе, никто из череды его прошлых девушек не воспринимал его всерьез.
— Отец, я... — он попытался найти слова, но они застревали в горле.
— Не оправдывайся, — мягко прервал его Аркадий Петрович. — Просто подумай. Не воспринимай Софью как женщину. Она — твоя возможность.
Он потянулся к следующей ветке, и вдруг рука дернулась — неловко, по-старчески. Ножницы со звоном упали на каменный пол. Аркадий Петрович засопел, наклонился, чтобы поднять их, и замер, опершись рукой о стол. Лицо его исказилось гримасой боли.
— Что? Позвать Марка? — Иван сделал шаг вперёд, но Аркадий резко отстранился, жестом запрещая приближаться.
— Дай... — он попытался взять себя в руки, но голос предательски дрогнул. Лицо покрылось мелкой испариной. — Воды...
Иван метнулся к низкому столику с хрустальным графином. Его собственные пальцы вдруг стали ватными, неловкими. Он протянул отцу бокал, тот неуверенно взял его дрожащей рукой. Аркадий Петрович сделал несколько мелких, жадных глотков, зажмурившись. Потом медленно, с усилием выдохнул. Ивану показалось, будто вместе с этим выдохом из отца вышла вся его сила, он весь как-то съежился и будто бы стал меньше. Почему-то в этот момент он испытал стыд. Странный стыд от того, что он увидел эту слабость.
Аркадий Петрович попытался поставить бокал, но его движения были неточными; он задел рукой аккуратную горку срезанных веточек. Одна из них, самая маленькая, упала на каменный пол. Взгляд Аркадия Петровича, мутный и невидящий, упал на эту веточку, покатившуюся по камню. Он смотрел на неё, но словно не видел — его сознание полностью погрузилось в борьбу с внезапно взбунтовавшимся телом.
Несколько долгих, тягучих минут в оранжерее стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым, сиплым дыханием. Он был похож на свой можжевельник — застывший в неестественной, напряжённой позе, парализованный невидимой силой.
Иван, затаив дыхание, наблюдал, как медленно, будто против воли, в глазах отца появляется осознанность. Пальцы слабо шевельнулись. Плечи медленно расправились. Взгляд оторвался от ветки, постепенно обретая обычную остроту. Даже в момент слабости, он не мог позволить себе потерять контроль полностью. Он с усилием выпрямил спину, но Иван видел, какой ценой ему это далось.
— Я не прошу тебя забыть о музыке, — продолжил он, уже окрепшим голосом хотя губы его все еще были белыми, — Просто подумай. И не тем местом, которым ты обычно думаешь, а как стратег. Что даст тебе больший простор для творчества — подвалы с пьяной публикой или Лужники? Выбор за тобой.
Иван молчал. В словах отца была своя, извращённая логика. Какой бы выбор он теперь ни сделал, цена будет одинаково высока.
Он мог остаться в подвалах «Звукороя» с Алисой, Леной и никому не нужной правдой. Или выйти на освещённые сцены с Софьей, и стать частью огромного отлаженного механизма. Отец смотрел на него, и в его взгляде уже читалась уверенность.
— Искусство — это не только про самовыражение, Иван. Это ещё и про ответственность. Ответственность перед теми, кто в тебя верит. Перед семьёй. Перед людьми. Софья будет ждать твоего ответа. Но недолго.
— Я подумаю, — тихо сказал Иван.
Этой фразы было достаточно. Аркадий Петрович кивнул, удовлетворённый.
— Иди. И позови мне Марка.
Иван развернулся и вышел из оранжереи, оставив отца наедине с его идеально сформированным деревом. Он шёл по коридору, потирая руку, будто бы чувствуя срез.
*****
Иван выскочил из особняка и замер на ступенях, жадно глотая воздух. В оранжерее было полно растений, но атмосфера оказалась на удивление душной. Улица оглушила его гомоном, музыкой и доносившимися издалека гудками машин. Он дошел до машины, трясущимися руками вставил ключ в замок зажигания и поехал к единственному человеку, который мог его понять. Алиса, которая говорила на языке его отца, но при этом понимала, что зрителям нужны паузы и «занозы». Иван знал: она поймёт. Она увидит в этом такое же невозможное лицемерие, которое видел и он сам. Мысль об этом грела.
Иван позвонил. Через минуту Алиса открыла дверь, всё ещё одетая в мягкую пижаму с забавным принтом, в свой редкий выходной она явно не собиралась никуда выходить из дома. Увидев его, она удивлённо приподняла бровь, но тут же отступила, жестом приглашая войти.
— Заходи. Ты рано, я думала ты будешь у отца дольше. Я как раз собиралась сериал досматривать.
Он сбросил куртку и прошёл за ней в гостиную. На диване лежал плед, а на экране застыл кадр какого-то детектива. Это было непривычно. Алиса устроилась поудобнее, поджав ноги, и посмотрела на него вопросительно.
Иван молча сел рядом, и уткнулся лицом ей в плечо. Она пахла домашним спокойствием — мягкой тканью, шоколадом, и только немножко своим обычным парфюмом. Он закрыл глаза, пытаясь вдохнуть эти запахи и вытеснить ими память о воске и хвое отцовской оранжереи. Ледяная стена, которая выросла между ними в студии, медленно таяла.
— Только что с отцом разговаривал, — глухо проговорил он в ее волосы.
Алиса выключила телевизор и повернулась к нему, положив руку ему на спину.
— И что он тебе такого сказал?
— Предлагает сменить вектор, — Иван попытался сказать это как можно спокойнее, но голос все равно дрогнул. — Взять направление на Софью Белецкую. Говорит, с ней я стану «настоящим артистом». А не таким, который только ноет в подвалах.
Алиса отвернулась от него, ничего не ответив. На мгновенье ему показалось, что она вся съёжилась, словно от внезапного холода. Она смотрела в стену, и он видел, как она машинально потёрла свой кожаный браслет на запястье. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она перевела взгляд обратно на него, и в нем уже не было ни домашнего уюта, ни тепла. Когда она опять взглянула на него, лицо её выражало заинтересованность.
— Белецкая, Софья?
— Не делай вид, что не расслышала. Да. Именно. Кремлёвские куранты и что-то там ещё такое.
— Софья, — повторила она, и, как он ни старался, не расслышал в ее голосе ни огорчения, ни возмущения. —Её охват аудитории впечатляет. — она говорила медленно, подбирая слова, не глядя ему в глаза. — Это, безусловно, интересное предложение. Мы могли бы рассмотреть его как один из возможных сценариев развития.
Иван смотрел на неё, не веря своим ушам. Это была не Алиса. Точнее, это была не та Алиса, которая, замирая, слушала его на концерте. Скорее та, которая зашла к нему в студию пару месяцев назад.
— Какой ещё «сценарий»? Ты себя слышишь? Он хочет лишить меня всего, что я делаю!
— Я слышу, — её голос оставался удивительно спокойным. — И я понимаю риски. Но я понимаю и возможности. Такой альянс может открыть двери, в которые я даже не решилась бы постучать. Это может вывести проект на совершенно другой уровень и дать нам необходимые ресурсы.
В её глазах он не увидел ни понимания, ни поддержки. Только расчёт, тот же, что он видел в глазах отца. В этот момент Иван понял, что принёс план захвата прямо в штаб противника.
— Их продюсерский центр имеет связи с федеральными каналами. При правильном позиционировании мы могли бы…
Она продолжала говорить, подбирая безликие формулировки, выстраивая логические цепочки.
Иван слушал её, видел, как её губы двигаются, выпуская наружу разумные, взвешенные слова, и тут его терпение лопнуло.
— Хватит! — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. Он встал настолько резко, что диван отодвинулся на пару сантиметров назад. — Ты сейчас мыслишь как он! Ты предлагаешь мне писать два аккорда про березки? Ты серьезно?
Алиса медленно подняла на него взгляд, и в её глазах, наконец, появилась вспышка хоть каких-то эмоций. Ответного гнева.