— Не разувайтесь, у нас летом не принято. Пыль и так всюду. Пойдёмте, поговорим в комнате.
Маша послушно проследовала за учительницей. Комната оказалась ещё более странной, чем прихожая и заставленный какими-то мешками коридор: на громоздком тяжеловесном шкафу советских времён стоял массивный телевизор, заботливо прикрытый вязаной салфеткой. На стенах, под самым потолком, висели портреты — сурово глядящие мужчины и женщины в старомодной одежде, иногда стоящие парами и группами, иногда по одному. Ни одной улыбки на лицах — не дай бог, потомки запомнят радостным и довольным.
— Садитесь, пожалуйста. — Валентина Олеговна указала на застеленный потёртой клетчатой скатертью стол и стулья с самодельными круглыми салфетками из цветных полосок ткани на сидениях. — Я вас почему-то иначе представляла.
Учительница застенчиво улыбнулась и быстро продолжила:
— Я бы вам предложила чай, но уже упаковала всю посуду. То есть, ту, которой не стыдно и не страшно пользоваться.
— Упаковали?
— Да, я… Вы меня на самом деле в последний момент застали, я уезжаю. Сегодня вечером автобус. Всё, пора прощаться с Сомовым. Чувствую, это уже не мой город.
Учительница вздохнула.
Маша помолчала некоторое время, не зная, с чего начать разговор. Валентина Олеговна, устроившаяся на соседнем стуле, кажется, тоже немного растерялась и не знала, что говорить. Наконец, Чёрненькая первой нарушила молчание:
— Вы сказали, что иначе меня представляли. Вы ждали, что я зайду?
— Честно сказать — нет, не ждала. Но о вас уже весь город гудит. Журналистка из Москвы! Что вы у нас тут про церковь расспрашиваете, про сатанистов, про Аркадия с Полиной…
— Прямо гудит? — Маша улыбнулась.
— А как вы думали? Городок-то небольшой, нас тут чуть больше шести тысяч всего. Все всё про всех знают.
— Правда? — в голосе Чёрненькой помимо её воли прозвучал сарказм. — Прямо всё и про всех?
— Знают-знают. Только не обо всём вам тут будут рассказывать. И не все станут говорить.
— А вы станете? — напрямую спросила Маша.
Валентина Олеговна отвела взгляд и замялась, комкая край скатерти.
— Мария, послушайте… Я ведь и знаю далеко не всё…
Чёрненькая улыбнулась. Всего пара прямых вопросов — и вот уже не все знают, не всё, да и не про всех. Пойдёт дальше в таком же духе — выяснится, что и рассказывать-то не о чем. Она наклонилась ниже к столу, почти навалилась на него грудью и прошептала:
— Достаточно вы знаете! Но не хотите говорить, почему? Если боитесь, то кого? Сатанистов? Что они к вам придут?
— Ох-х-х…
Учительница поднялась, прошла до старого шкафа, провела по нему ладонью, потом погладила кончиками пальцев лежащий на кровати чемодан и проговорила глухо: — Вы в это сами-то верите? Что есть сатанисты, которые могут к кому-то прийти?
— Не знаю. — честно ответила Маша. — Я пытаюсь понять, правда это или нет. И как это связано с Аркадием. Если вообще связано.
В комнате на несколько бесконечно долгих секунд повисла тишина. Валентина Олеговна выдавила с явным усилием, будто горло сдавило спазмом:
— Связано. Всё связано.
Она снова провела рукой по чемодану, ладонью примерилась к ручке. Потом глубоко вздохнула и вернулась на свой стул.
— Это правда, про сатанистов. То есть, не именно про сатанистов…
— Секта. — подсказала Маша.
— Именно! — Валентина Олеговна нервно облизнула губы и улыбнулась, будто извинялась за сказанную глупость. — Секта. Так и есть.
Маша наклонилась ещё ниже к столу, напряжённо вслушиваясь в тихий хриплый голос учительницы.
— Вы знаете, кто в неё входит?
— Молодёжь. Молодёжь, конечно же. Но вот руководит этим всем кто-то старший. То есть, кто-то взрослый.
— Вы знаете кто?
— Я… — учительница отвела взгляд, тонкие пальцы снова стиснули скатерть. — Я догадываюсь. Ребята зовут его Вава. Я слышала от них много раз эту кличку.
— Вава? — Маша нахмурилась.
Сложить два и два оказалось несложно. Всё было на поверхности. Подростки, послушно делающие зарядку на школьной площади… Подростки! Те самые, которых родители не дозовутся домой по вечерам! Безропотно выполняют команды совершенно, по сути, постороннего мужчины!
— Вава — это ведь инициалы? Вава — это Валентин Витальевич?