Валентина Олеговна замотала головой, кивнула и сморщилась, будто Маша заставила её проглотить полную ложку мерзко пахнущей болотной жижи.
— Я… Не могу утверждать. — промычала она. — У меня нет никаких доказательств. Я пыталась разузнать про него побольше, чтобы понять, кто он… И нашла… Нашла… Другие вещи.
Она вздохнула, собираясь с духом, и осторожно проговорила:
— Я знаю, что вы, Мария… Ну, журналистка. Если я вам расскажу, могу ли я рассчитывать, что моё имя сохранится в тайне? Вы же не станете на меня ссылаться, если я попрошу?
— Конечно. — Маша кивнула. — Конечно, это я вам обещаю. Вашего имени не будет.
— Хорошо, хорошо, спасибо… — Валентина Олеговна зажмурилась, как перед прыжком в ледяную воду, и начала: — Валентин Витальевич переехал в Сомов в середине восьмидесятых.
Маша быстро посчитала в уме. Выходило, что либо Валентина Олеговна ошиблась почти на десяток лет, либо Валентин Витальевич слукавил, сказав, что прибыл в город почти на десять лет раньше, чем это произошло на самом деле. Может, хотел показаться большим старожилом, чем является? Произвести впечатление?
Учительница тем временем продолжала:
— Это правда, что он из Пскова, он там родился. Но это не вся правда, он в Сомове оказался совсем не случайно. На самом деле его отец был из этих мест. Ну, то есть, буквально здесь, в Сомове.
Маша кивнула.
— Так что он и местный отчасти. Уф-ф-ф… — учительница с трудом сглотнула. — Во Пскове он работал… Работал… Знаете, то, что называли «по партийной линии».
— Разве Валентин Витальевич не историк?
— Да нет, вы что! Ну, то есть, по образованию разве что. То, чем он занимался во Пскове — это была какая-то организационная работа. Пионерия, комсомол…
— То есть, в принципе, он знает, как общаться с подростками?
— Конечно! — Валентина Олеговна горько усмехнулась. — Ещё как знает. Валентин Витальевич переехал в Сомов не по своей воле. Он… В общем… В общем, в родном городе он натворил дел… — учительница заговорила ещё тише, вынуждая Машу сидеть почти голова к голове с ней. — От него забеременела девочка-подросток. И тогда дело замяли. Не знаю, что там было в законах в то время, но я почти уверена, что он мог… что он должен был сесть. Но этого так и не случилось. Не знаю наверняка, но допускаю, что дело было в регалиях и заслугах. Знаете, как это бывает…
Маша передёрнула плечами. Её отец занимал достаточно высокое положение в обществе, чтобы она представляла. А потом перед её мысленным взором, как живая, встала картина: беременная девочка на школьной площадке с ненавистью смотрит на неё, разговаривающую с седым мужчиной. К горлу подкатила тошнота. Она пожалела, что учительница не предложила ей воды. А та продолжала:
— А в девяностые… Тогда, знаете, время такое было, анархическое, более радикальное. В девяностые он основал в Сомове «Общество трезвости». Но идеи, которые он высказывал, были…
Учительница покачала головой.
— Как раз радикальными? — подсказала Маша. — Убить всех пьющих?
— Нет-нет, не… То есть, да. Да, но не именно так, как вы сказали. Как вам объяснить? Мой отец, знаете, никогда в жизни не пил. И решил как-то раз сходить на их собрание. Знаете, в маленьких городках всегда проще, когда есть что-то, что тебя объединяет с другими людьми. А когда вернулся… Я это отлично помню! Он долго-долго ругался. Говорил, что вещи, которые говорит Валентин Витальевич — это… Это… — Она запнулась, но, сглотнув, продолжила: — Я только много лет спустя узнала, что такое евгеника.
— Евгеника? А при чём тут…
Маша замолчала, уставившись на дырку в скатерти.
Общество трезвости. Евгеника. Беременные девочки-подростки. Секта. Всё это удивительно легко и понятно укладывалось в единую картину. Не вполне ещё чёткую, но различимую. Да, укладывалось всё, кроме нескольких моментов. И главный из них — при чём тут Аркадий и Полина? Неужто, потянув за нитку, она размотала совсем не тот клубок, который ожидала? Валентина Олеговна, видимо, всё поняла по выражению на Машином лице. Она кивнула, кусая губы, но ничего не сказала. Чёрненькая задумчиво посмотрела за окно. Время перевалило за двенадцать, солнце стояло высоко в небе и зной разогнал всех по домам.
— Я, кажется, понимаю, о чём вы. — с трудом проговорила Маша. — Но при чём тут Аркадий? Наз… — она осеклась. — Я слышала, что Аркадий, возможно, тоже был членом секты.
— Не могу вам ничего сказать об этом. Возможно, что и был. Он, знаете, всегда был такой… Сложный мальчик. К нему очень трудно было найти подход, особенно женщине. Мать он не знал, отца презирал. Но ведь дети, они нуждаются в том, чтобы, знаете, смотреть на кого-то.
Маша кивнула. Ролевая модель отца и все другие вещи, широко растиражированные попсовыми вроде-как-психологами в сети, превращённые в бессмысленные штампы. Мог ли человек, когда-то профессионально занимавшейся работой с подростками, натянуть на себя шкуру того, кому хочется подражать? Не осознанно, а подсознательно подражать, как понравившемуся герою кино. Мог ли он заставить подростков видеть в себе того, на кого хотелось быть похожим? Она вынуждена была признать, что так оно, скорее всего, и было. Сильный, уверенный, властный. Тот… Эта мысль заставила Машу передёрнуть плечами, но она заставила себя продолжить её: тот, кому достаются девушки.