Какая мерзость.
— Мария?
Маша быстро подняла взгляд на Валентину Олеговну и улыбнулась через силу.
— Простите, задумалась. Вы ведь здесь росли?
Учительница взглянула на Машу слегка удивлённо, но ответила:
— Конечно. Росла здесь, потом поступила в Петербург. Вернулась вот. В пандемию, знаете, не так просто с работой стало, кому нужна ещё одна провинциалка с музыкальным образованием… Но лучше уж там, хоть уборщицей.
Маша кивнула.
— Так всё плохо?
— Тут всегда было нехорошо. — с горечью ответила Валентина Олеговна. — Когда я была маленькой, в Сомове жило тысяч… Ну, наверное, тысяч пятнадцать человек. Когда закончила школу — оставалось чуть больше десяти. Сейчас — пять или шесть. Хотя в последнее время уезжают меньше. Все, кто мог, уже уехали.
Пять тысяч человек. Сколько это? Как московский микрорайон? Наверное, примерно так. Но в изоляции, без гремящего бессонного мегаполиса вокруг. Неудивительно, что все друг с другом знакомы. И что все уже в курсе о приезде столичной журналистки с синими волосами и татуировками. Маше снова стало неуютно. Учительница усмехнулась:
— Сложно представить после Москвы?
— Да, честно говоря. — Маша смутилась. — Сложновато.
Валентина Олеговна продолжила:
— Шесть тысяч человек — это только на первый взгляд много. На деле Сомов превратился в такой замкнутый мирок. Все со всеми связаны, так или иначе. Все друг другу родня, соседи, должники… И связей со внешним миром почти ни у кого нет из тех, кто остался тут. Очень тесное сообщество. Завтра у вас будет шанс его увидеть почти в полном составе, наверное.
— М?
— День города. Тут не так много поводов для гуляний… В общем, увидите завтра.
*
— Маша, привет! — Лена навалилась грудью на стойку ресепшена и отчаянно махала рукой. — Маша! Приве-е-ет!
Поморщившись незаметно, Чёрненькая быстро подошла к девушке. Порой она мимолётом задумывалась: не единственная ли Лена работница этого места? По крайней мере, она никого больше не видела, ни горничных, ни уборщиц… Их и не было, судя по тому, какая грязь и пыль царила всюду.
— Привет, Лен! — Чёрненькая облокотилась на стойку здоровым локтем. — Что-то случилось?
Лена залилась краской и замялась:
— Ну, я… Ты не это… — она глубоко вздохнула и затараторила, сбиваясь на заученные формулировки: — Вы эту услугу не заказывали, но это, я, в общем… Ты ж, наверное, голодная же, а? Работа-то такая, скачете всё… Во-о-от…
Маша против воли улыбнулась:
— Короче, ты принесла обед из кафе?
— Ага! Но ты это, ты мне денег не надо, я ж не спросила…
Чёрненькая махнула рукой:
— Да ладно, я как раз хотела тебя просить. Я, и правда, голодная. Сколько там с меня?
Лена попыталась сопротивляться, но достаточно вяло и неуверенно, чтобы Маша смогла убедить её взять деньги. Единственное, в чём москвичка пошла на уступки — это в том, что Лена отказалась брать сто рублей за услугу. Она ведь её, в конце-то концов, не заказывала. А вот когда Лена, снова густо краснея, достала из-под стойки две порции обедов, упакованные в белые контейнеры, Маша вдруг поняла, в чём дело. Лена просто маялась от скуки и одиночества. Если Сомов — настолько замкнутый городок, как рассказывала Валентина Олеговна, да ещё и лежащий вдали от популярных маршрутов, гостиница явно не могла быть особенно оживлённым местом. Её, наверное, и держали-то для проформы.
Обедать предполагалось тут же за стойкой. Лена сама притащила для Маши стул откуда-то из служебного помещения и даже раздобыла столовые приборы, которые с неловкой поспешностью выложила на стол, не забыв подстелить бумажные салфетки.
— Во! — с гордостью произнесла она. — Присаживайся! Приятного, этого, аппетита!
— Спасибо!
Чёрненькая почувствовала себя неловко, глядя на суетящуюся девушку. Они были почти ровесницами, но Лена вела себя так, будто была ребёнком, с которым вдруг начала общаться на равных подруга старшей сестры. Взгляд снизу вверх, полный восторга и униженного обожания, выбивал её из колеи, заставляя чувствовать себя неловко, будто собственное тело превращалось в костюм не по размеру.