И вот сейчас ей предстояло вылезти из своего маленького тайника. Выйти в комнату — и своими глазами увидеть кромешный ужас, который за этими формулировками скрывался.
Маша опустилась на четвереньки и медленно, осторожно перебирая липнущими к полу ладонями, выползла из укрытия. В доме стола полная, звенящая тишина, нарушаемая только тихим звоном мушиных крыльев. Тело Дмитрия лежало возле входа. Здоровяк валялся на спине, раскинув руки в стороны, его грудь тяжело вздымалась и опадала.
Поднявшись, Маша подошла ближе.
Хозяин дома явно находился где-то далеко от жестокой реальности — он даже не открыл глаза, услышав шаги. Чёрненькая осторожно подкралась ближе и присела на корточки. Первым её порывом было достать телефон и вызвать скорую. Но что дальше? Если Вава доподлинно знал, что она купила в супермаркете…
Маше вдруг отчётливо вспомнилась улыбчивая девушка-кассир. По виду — едва закончившая школу. Возможно даже, что одноклассница Аркадия. Такая милая, искренне восхитившаяся красочными рисунками на руках и посочувствовавшая по поводу бинта на локте. Что она сделала потом? Достала телефон и позвонила своему обожаемому наставнику? Рассказала, что москвичка приобрела не самого дорогого алкоголя — явно не для себя?
Дурнота подступила к горлу, Чёрненькая сунула телефон обратно в карман.
Если они узнают, что она вызвала скорую Дмитрию (а они узнают!), то этот человек, мерзкий грубиян и алкоголик, но всё же человек, отправится в костёр на лесной поляне. Маша ни на секунду не усомнилась в реальности этой угрозы. А она сама? Что они сделают с ней?
Стиснув зубы и ненавидя саму себя за это действие, она снова вытащила телефон и сделала несколько торопливых снимков: превратившееся в кровавое месиво лицо Дмитрия с кровавыми пузырями, надувающимися над изорванными губами, его скрюченная рука, кровь на полу и стенах… Довольно.
Она покинула дом так же, как и попала в него, через заднюю дверь. Пригибаясь к земле, пробежала через огород и перемахнула каменный забор, даже не замедлившись. Возвращаться на главную улицу после этого она не решилась, предпочтя узкие тропинки позади дворов.
И только подходя к многоэтажной части Сомова, готовясь ступить на асфальтированный тротуар, Маша поняла, что Валентин Витальевич мог узнать о результатах её поисков только одним способом. Точнее, только от одного человека.
10. Оргия
На месте Лены не оказалось, что, конечно, было к лучшему. Маша едва ли смогла бы молча пройти мимо неё. Или не залепив пощёчину. Или не ударив, хлёстко, как учил тренер, кулаком в нос. На, попробуй на себе, что стало с человеком из-за тебя…
Но ресепшен пустовал.
Маша быстро поднялась к себе и рухнула на кровать, с которой тут же вскочила, с отвращением ощутив запах дома, в котором побывала. Вонь, казалось, впиталась в ткань, и Чёрненькая очень сомневалась, что были на свете средства, чтобы от неё избавиться. Содрогаясь от омерзения, она скинула одежду, вытащила из рюкзака новые вещи и бегом отправилась в душ. Ей показалось, что трубы беспомощно хрипели куда дольше, чем в предыдущие разы, прежде чем выплюнули ей на голову несколько слабых струек едва тёплой водицы.
Понадобилось немало времени, чтобы сердце перестало колотиться, а мысли скакать в голове. Маша вышла из душа и добралась до комнаты уже не торопясь. Выглянула в окно — день плавно переходил в сумерки. В душе снова поднялось ощущение гадливости, подтолкнувшее мысли к побегу. Нужно ли ей лезть во всё это ещё глубже? Этого ли она хотела, направляясь в Сомов? В конце концов, она уже добыла достаточно информации, чтобы привлечь к делу настоящих журналистов, полицию… Затем пришёл стыд. Просидела, как мышь под веником, пока человека избивали… А что, если он умер? Просто не выдержал побоев и скончался прямо там, на полу грязного своего жилища? По спине побежали мурашки, руки задрожали от ужаса. Неоказание помощи ведь тоже карается. Что по закону, что по совести. В тот момент, сидя на корточках над его телом, ей казалось, что она поступает логично, что она защищает Дмитрия от новой вспышки гнева сектантов. А на самом деле кого она защищала?
Чёрненькая замерла, прекратив одеваться, и поглядела в закреплённое над кроватью небольшое зеркальце. Да что она, в конце концов, за человек такой? На смену гадливости и страху пришла горькая, обжигающая, как бегущая по глотке желчь, обида. На саму себя, на отца… На всех. На всех и сразу.