Наконец, не выдержав, она рывком поднялась с кровати. Время близилось к полудню, и она решила, что пару часов вполне сможет провести и на улице. Ну не станут же эти парни нападать на неё прямо вот так, у всех на глазах? Не Дикий Запад же! Хотя даже если попробуют… День выдался жарким, но Чёрненькая всё равно накинула толстовку на молнии. Под ней кобура почти не выделялась.
Лена встретила Машу прямо у лестницы, будто нарочно поджидала.
— О, Маша! — она радостно всплеснула руками. — А я всё думаю, когда же ты… Погоди минуту!
Она бегом спустилась на первый этаж и, судя по звуку хлопнувшей двери, скрылась в служебном помещении. Маша поспешила следом, надеясь, что успеет проскочить, пока Лена занята. Но просчиталась. Она едва соскочила с нижней ступени, как Лена вынырнула из подсобки.
Первым, о чём подумала Маша, так это что нос у маски всё же был. Толстогубая рожа с крохотными глазками имела две каплевидные прорези по центру берестяной личины. А следующую секунду четыре пустых глаза «Осы» уже уставились Лене в лицо.
— Маша!.. — как-то жалко пискнула она и попыталась снять маску.
— Назад! — взвизгнула Маша и бросила безумный взгляд на двери гостиницы. — Назад! Отойди!
— Маш, ты чего? — голос Лены дрожал. — Это я, Лена!
— О, это я знаю! Знаю, кто ты. И знаю, что ты Ваве слила информацию!
— К… Какой… Нет! — Лена отчаянно замотала головой. — Нет! Никакого Вавы я не знаю! Маша, не знаю я никого!
— Назад! — Маша снова ткнула оружием Лене в лицо, хотя той и некуда уже было отступать, потому что она уперлась спиной в стойку ресепшена. — Твою мать…
Чёрненькая поняла, что она в тупике и не знает, что делать дальше. Если Лена рискнула выйти к ней в маске — карты раскрыты. Эти подонки, садисты, решили действовать, не таясь.
— Маш, какой Вава…
— Валентин Витальевич!
Лена вдруг вздрогнула всем телом.
— Папа?! — свистящим шёпотом спросила она. — Папа — это Вава?!
В её голосе прозвучало столько искреннего недоумения, почти паники… Машина рука дрогнула, пистолет качнулся.
— Папа? — переспросила Маша. — Он твой…
Лена громко всхлипнула, вздрогнула всем телом. Забыв о нацеленном на неё пистолете, она стащила маску и швырнула её на пол, затем села на стул, опустила голову на колени и зарыдала. Маша, продолжавшая держать оружие нацеленным на то место, где только что стояла работница гостиницы, ощутила себя героиней пьесы абсурда.
— Ты же… Ты ведь носишь маску. — пробормотала она. — Ты ведь из них. Ты была вчера ночью на поляне, так?
Лена, не слушая её, заливалась слезами.
— Па-а-апа… — тянула девушка, шмыгая носом.
Вздохнув, Чёрненькая опустила пистолет и сунула его в карман кофты. Затем сама зашла в подсобку, взяла чашку с маленького столика, налила в неё воды в туалете.
— Пей. — она сунула чашку в руки Лене и произнесла строже: — Пей, ну!
А когда Лена сделала несколько торопливых глотков, Маша прислонилась поясницей к стойке ресепшена и скомандовала:
— А теперь рассказывай. Всё, что знаешь.
Лена кивнула и начала рассказ. Она говорила долго, сбивчиво и косноязычно, постоянно путаясь, поправляясь и начиная с самого начала. Маша слушала, не подгоняя и не перебивая. Она чувствовала, что девушке требуется выговориться, и слова, лившиеся из её рта, накипели в душе уже очень-очень давно.
*
Валентин Витальевич приехал в Сомов ранним утром, налегке, имея при себе только несколько рубашек, бритву и запасную пару брюк в чемодане. И удушающий панический страх в душе.
Он отыскал отцовский дом, опустевший и обветшавший, забрался в него, как в берлогу, и затворился ото всех, боясь выходить на улицу. Почти две недели он не приближался к окнам дома в светлое время суток. Почти месяц не выходил на улицу иначе, как под покровом ночной темноты. Не ходил в магазин, не здоровался с соседями, не искал друзей детства.
Потом страх отступил. Он постепенно уверился, что его оставили в покое. Травля, которой он так боялся, оказалась никому не нужна. Валентин Витальевич поправил треснутое зеркало на стене, побрился затупившимся станком. Как мог отгладил рубашку и брюки кастрюлей горячей воды.
Он вышел в свет и обнаружил, что ему не только не нужно прятаться от земляков, но он может и смотреть на них сверху вниз. Они сами с готовностью смотрели на него, как на старшего. Плечи вчерашнего затворника расправились, подбородок приподнялся, в глазах появилась надменность. Он принялся, не особенно стесняясь, рассказывать, как его любили воспитанники и коллеги. Как у него всё спорилось: и приютских он перевоспитывал не хуже Макаренко, и хулиганов к порядку приучал, и детям собственным примером показывал, каким должен быть настоящий человек.