В девяносто пятом году, уже набрав изрядное количество последователей, он зачал со своей женой ребёнка. И немедленно бросил её, — финансовые вопросы были решены, и вдова стала ему не нужна. Грандиозные публичные скандалы, угрозы самоубийством и судебные тяжбы — вот какую цену заплатила женщина, чтобы Валентин Витальевич признал маленькую Леночку своей дочерью. И, добившись, принялась страшно, по-мужицки, пить. Стаканами и из горла, занюхивая горечь рукавом и злым голосом рассказывая девочке историю её отца.
Долго это не продлилось, Лену забрали в приют. В тринадцать лет она узнала, что её мать умерла и сожгла квартиру. В восемнадцать Лена вернулась в Сомов.
*
— Во-о-от… — Лена громко шмыгнула носом. — Это какой? Две тыщи четырнадцатый был, получается. Вернулась я сюда, в Сомов. Идти некуда, жить негде…
— Он тебе помог?
Лена кивнула и низко опустила голову. Маша, уже усевшаяся на стойку ресепшена, сочувственно покачала головой. Чтобы жалость не помешала ей мыслить трезво, она покосилась на маску. Уродливая рыбья голова, лежащая вогнутой стороной вверх, слепо таращилась в пол. Ленина маска. Которую она очень хотела дать Маше на День города…
Зачем?
Чёрненькая мотнула головой и продолжила, поудобнее перехватив телефон с включённым диктофоном:
— Что о нём говорили в городе, когда ты вернулась?
Лена посмотрела на неё с выражением на лице, которое Маша сперва приняла за раздражение. Но он быстро поняла, что это отчаяние.
— Да ничего такого, чего говорили… Говорили, что мужик хороший. Что к детишкам он, вон, вишь, внимательный. Учителя в школе его любят. Какие-то секции организовать пытается.
— В общем, его тут уже снова любили? А «Общество трезвости»?
— Да не было уже никакого общества давно. Просто так он был, без ничего уже. Просто детьми занимался.
Маша снова вспомнила количество беременных девушек в городе, ужасную оргию на поляне и с трудом сглотнула тугой ком, появившийся в горле.
— Он меня на работу пристроил! — защищая отца, резко выкрикнула Лена. — Сюда вот! Я ж тута и живу, и работаю!
— Точно, ага. А про сатанистов ты что-нибудь слышала?
— Конечно! — Лена уверенно кивнула. — Это заезжие ребята балуются у нас тут. Из других городов.
— Это тебе он сказал?
Девушка с ресепшена кивнула, отведя взгляд.
— Понятно. А про Ваву ты слышала?
— Про Ваву… — Лена, совсем недавно бойкая и готовая броситься на защиту отца, потупила взгляд и шаркнула ногой. — Ну, так. Болтают люди.
— Что болтают?
— Ну… — Лена перешла на шёпот. — Что он у них за главного, у сатанюг у этих. Что он, вроде как, сумасшедший! Говорят, маньяк он, представляешь? Сбежал из психушки, да в лесу живёт. Людей, говорят, резал!
— То есть, он даже не отсюда?
— Ты что! — Девушка всплеснула руками. — Какой отсюда! Выдумают же!
— Лен, — Маша наклонилась к работнице гостиницы и заговорила тихо и медленно, с расстановкой, как могла проникновенно. — Я их видела. Вчера ночью, в лесу на поляне. Я туда ездила.
Лена охнула, побледнела и опасно пошатнулась на стуле. Глаза её наполнились сперва ужасом, а потом слезами.
— Ты видела?! Так они это… Того они, это… Взаправду?!
Чёрненькая кивнула, не отводя взгляд. Лена закусила губу и вцепилась в подол футболки, выкручивая его и терзая.
— Взаправду. И они все носят вот эти маски. Точно такие же. — Маша указала на валяющийся на полу кусок бересты. — Откуда у тебя такая, Лен?
— Маска? — Лена удивилась настолько, что даже перестала дрожать и комкать в руках ткань. — Так у нас у всех такая есть…
Рука Маши дёрнулась к карману, в котором всё ещё дремал пистолет, и работница гостиницы тут же осознала свою оплошность:
— Да в городе у всех, в городе! Это же эта наша, сомовская маска-то! Вон, даже на День города такие везде продают!
— Правда? — Маша заглянула ей прямо в глаза. — Почему тогда так настаивала, чтобы я пошла именно в твоей? Она как-то отличается, да?
Лена поёрзала на стуле. Краска поднялась от ворота футболки и залила её щёки и уши. Она нахмурилась, сморщила нос. Рыдания, от которых Лена едва отошла, начались с новой силой, крупные слёзы заскользили по щекам, и она принялась торопливо стирать их, сжав в руках ворот футболки. Но взгляд не отвела.
— Так почему? — стиснув зубы, чтобы голос не дрожал, повторила вопрос Чёрненькая.
— Потому что… — Лена сглотнула, её зубы застучали от напряжения, с которым она пыталась сдержать плач. — Потому что у меня тут друзей больше нету, Маш. Х-хотела тебя порадовать. Вот.
Чёрненькая резко выпрямилась, не найдясь с ответом.
*
Сомов не бурлил, отмечая день своего основания. Людей в полумёртвом городе было слишком мало, чтобы насытить улицы праздной толпой, и завывания плюющих в небо бравурные мелодии репродукторов, закреплённых на столбах, казались натужным и неискренним. Выйдя из гостиницы, Маша сразу приметила стоящую на площади Ленина толпу, но, подойдя ближе, увидела, что составляют её в основном старики. Словно старая традиция, велевшая отмечать любые праздники непременно у статуи Владимира Ильича, уже умерла, но новой так и не родилось, и старожилы по привычке сбивались в стайку на месте, которое запомнили с молодости. Маше, по крайней мере, не удалось разглядеть ни выступающего с речью главу города, ни кого-то подобного.