Впрочем, не только старики собрались у выкрашенного серебрянкой вождя революции. Тут и там меж сгорбленных фигур шмыгали дети, и Чёрненькая отметила с удивившим её саму спокойствием, что мальчики и девочки, и правда, все как один скрывали лица уродливыми масками. Посмотрев на часы, она убедилась, что времени у неё в избытке, и приблизилась к собравшимся. Ближайшая к ней группа принарядившихся бабушек явно обсуждала что-то интересное. Москвичка замедлила шаги, чтобы расслышать разговор.
— А я табе говорю, Катерина, повешали ево… Па-ве-ша-ли!..
— Да на кой? Нужон-то он кому был — страсть! Сам повешался!
— А я говорю, повешали! — бабка резко понизила голос, так что начало фразы Маша пропустила, зато её концовку разобрала отлично: — …кто поговорит с ентой сучкой московской!
И бабка вдруг зыркнула прямо на Машу так, будто смотрела на врага, готовая защищаться. Её товарки закрутили головами, выискивая, на что уставилась подруга. Чёрненькая замерла, не успев донести ногу, и резко свернула в сторону. Она по дуге обошла сборище и приблизилась к толпе с другого бока, высмотрев знакомую фигуру, в одиночестве сидевшую на лавочке.
— Здравствуйте! — громко произнесла она, широко улыбаясь.
— Ой, лишенько! — вздрогнула старуха, но тут же расплылась в улыбке: — А-а-а, енто ты, доченька! Садись, садись, вот тута…
Клавдия Петровна похлопала ладонью со скрюченными артритом и тяжёлой работой пальцами по скамейке рядом с собой и вдруг захихикала:
— Ох, чую, таперича и мине, старую, повешают… Скорее бы, а ужо девяносто третий годок-то пошёл, скок можно, устала я.
Маша вытаращилась на неё, осторожно улыбнулась. Старуха отсмеялась, вытерла губы пальцами и только в этот момент заметила удивлённый взгляд.
— Чаво? Али не слыхала?
— Н-н-нет, видимо…
— Да ужо весь Сомов знаить: кто с тобою, дочка, поговорить — тому всё. Сатанисты яво повешають. — она наклонилась к Чёрненькой поближе и заговорила, трясясь от сдерживаемого смеха: — Со мною-то, вон, ужо и подруги рядом не садются. Думають, сатанисты за мною придуть, я ж тебе дом Митькин-то указала, а Митьку отходили так, што…
Резко посерьёзнев, она покачала головой и размашисто перекрестилась. Маша вдохнула, чтобы сказать, что это могла быть и просто пьяная драка, но Клавдия Петровна её опередила.
— Сгинула ишшо эта, медсестричка-то, как бишь её…
— Марина? — спросила Маша надтреснутым голосом. — Марина Швыдко?
— Лябо Марина, лябо Мария, енто я уж не помню. Но факт тот, што сгинула она. И Валечка, она в школе работала.
— Валентина Олеговна же собиралась уезжать из города…
Клавдия Петровна почесала голову через яркий зелёный платок, явно старый, но бережно хранимый, и ответила:
— Ну, дай бог, штоб сама-то уехала. Валюша хорошая девочка, умненькая. Может, и спаслася… А вот учитель-то, ентот, как тама… Не могу вспомнить. Родной язык он вёл. Вот учитель-то не смог с Сомова усвистать. Не хотел, а, можа, и не успел просто.
Она посмотрела на Машу и проговорил со значением:
— Повешанного его нашли. Сегодня утром.
Маша прижала ладонь ко рту. Ей показалось, что её вот-вот стошнит. Или она завопит, пронзительно, во всю мочь лёгких. Клавдия Петровна заметила её состояние и произнесла утешающе:
— Да не боись ты, дочка. Люди-то буровят, сами не знають!
Маша через силу улыбнулась, кивнула и попыталась сменить тему:
— А это что, весь праздник? Я думала, День города широко отмечают.
— Так и отмечають! А то как же! — радостно отозвалась старуха. — Молодёжь-то по всему городу отмечаеть, обяза-а-ательно. Ряженые! Ты-то лябо и не видала такого? Погляди обязательно! Ох, по всему городу ходют, бригады три, лябо четыре… Потом все сюда придуть, к вечеру-то, а мы уж, старики, тута их дожидаемси. Там все вместе погутарим, голова городской нас поздравит — да и по домам.
Она мелко покивала себе самой и продолжила:
— А кой-кто, слыхала, ужо с полночи отмечаить. Ну, нефицалино.