Её взгляд упал на бумаги на столе, и руки со щёк переползли на волосы. С силой сжав пряди, Чёрненькая снова выдохнула:
— Твою ма-а-ать!..
Она рассказала ему обо всех. Клавдия Петровна, ребята на диком пляже, Валентина Олеговна, учитель русского, школьный сторож-завхоз… Лена! Лена, которая, оказывается, сестра Вадима! Сестра! Эта мысль стала последней каплей. Лена, так трогательно предлагавшая ей маску, пытавшаяся сделать так, чтобы ей понравилось в Сомове, строившая из себя настоящего работника настоящей гостиницы… Сестра Вавы!
Чёрненькая рухнула на стул, на котором совсем недавно сидел полицейский, и захихикала, дёргая себя за волосы. Потом зажала рот ладонями, когда хихикание сменилось писклявыми смешками, грозящими перерасти в хохот. Она смеялась и смеялась, беззвучно, до боли в глотке. Слёзы текли по щекам, футболка насквозь промокла от пота, а сердце кололо, но Маша никак не могла остановиться. Надо же было оказаться такой дурой! Выложила ему всё, абсолютно всё! Не оставила простора для фантазии, молодец!
Маша смеялась долго, очень долго, пока мышцы живота не начало болезненно трясти, будто по ним пропускали разряд электричества, и не вернулась способность мыслить более или менее трезво. Чёрненькая посмотрела на часы. Половина седьмого. В животе заурчало, будто организм только тут вспомнил, что она пропустила и завтрак, и обед. А ещё нестерпимо захотелось в туалет. Но ни на то, ни на другое времени не было — Вадим ведь не говорил ей, когда вернётся, и ожидать его можно было в любой момент.
Первым порывом Маши было броситься к двери и помчаться, сломя голову, по душному коридору к выходу, но она заставила себя остановиться. Уже наломала дров, действуя необдуманно. Смахнув слёзы с лица, она глубоко вздохнула и открыла верхний ящик стола Вадима. Ничего интересного в нём не обнаружилось: скрепки, какие-то бумажки, пара дешёвых шариковых ручек… Задвинув его, она перешла к следующему. В нём обнаружился шоколадный батончик в мятой упаковке и несколько бумажных папок. Поколебавшись, Чёрненькая взяла шоколадку, вскрыла упаковку и, быстро работая челюстями, принялась просматривать содержимое папок, но не обнаружила ничего, что могло бы быть связано с сектой, только какие-то отчёты, рапорты, служебные записки… Тащить их все скопом у неё бы не вышло, а просматривать подробно времени не было. Бросив обратно папки и фантик, Маша задвинула средний ящик стола и перешла к последнему, нижнему.
— Есть!
Неровная стопка листов бумаги, с таким же отступом сверху, что и на заполненных её рукой. Показания женщины, которая была тут до неё! «Шапку», значит, потом… Никогда, скорее всего. Маша быстро пробежала по строкам взглядом и удовлетворённо кивнула. Оставлять рассказ о том, как папаша полицейского совратил несовершеннолетнюю девочку, в руках этого самого полицейского она не собиралась. Точно так же, как и свои показания.
Взяв бумаги из ящика и добавив к ним исписанные собственноручно, Маша свернула стопку листов, сплющила их и, задрав кофту и футболку, сунула за пояс джинсов. Затем опустила одежду и поправила кофту, убеждаясь, что под одеждой бумаги не видно. И, хотя и знала, что смысла в этом нет, проверила окно. Решётка, конечно же, была на месте — первый этаж. Так что она подошла к небольшому зеркалу, висящему возле входа в кабинет, пригладила волосы и потёрла глаза. Не то, чтобы это что-то сильно изменило…
Она вышла из кабинета, едва удержавшись, чтобы не выглянуть в щёлочку, прежде чем открыть дверь. В конце концов, её пока ещё никто не ловит. Так зачем вести себя неестественно? В любом случае, поблизости от кабинета Вадима никого не было видно. Где-то дальше по коридору снова раздавался смех в одном из помещений. Интересно, над чем смеются? Хорошо, если не над корчами собаки в костре…
Маша поправила чёлку, отгоняя непрошенные мысли, и уверенным шагом пошла ко входу в здание. Ноги плохо слушались, а сердце колотилось, и оттого Маше казалось, что шагает она как-то деревянно, неуверенно. Как вор, выходящий из супермаркета, знающий, что к нему вот-вот подойдёт охрана.
— Девушка, а вы куда?
Маша заставила себя не вздрогнуть, услышав голос дежурного. Повернувшись к нему, даже сумела выдавить кривое подобие улыбки. Как же его звали?..
— Я покурить. — Она мотнула головой в сторону двери. — Устала писать, хочу прерваться немного. Можно?
Толстяк засомневался, заёрзал на стуле, и Маша добавила, маскируя нажим под деланым недоумением:
— Я же свидетель, верно? Не задержанная?
— Н-н-н… — протянул дежурный. — Ну, да, думаю, можно. Только далеко не ходите. Вот тут, у крылечка покурите, ладно?