На улице визгливо вскрикнула и протяжно завыла сирена. Охота началась.
*
Глупо было надеяться, что полицейские не заглянут в один из ближайших к отделению домов. Спрятавшись в самом тёмном углу чердака и сжимая в руках «Осу», Маша слышала, как они заходили в подъезд, громко топали, бродя вниз и вверх по лестницам.
Потом кто-то из них с грохотом постучался в одну из дверей.
— Да? — раздался испуганный голос, и Маша вздрогнула, узнав голос.
Угораздило же вбежать именно в тот дом, где жил муж Полины…
— Эта сука у тебя? — грубо поинтересовался полицейский.
— К… Какая…
— Отвали с дороги!
Раздался грохот. Зарыдал ребёнок. Несколько минут его плач был единственным звуком, нарушавшим тишину, затем хлопнула дверь и шаги прогрохотали по лестнице вниз.
Полицейские возвращались ещё несколько раз, стучались в другие квартиры, переговаривались злыми голосами с треском раций. В какой-то момент подъезд наводнили люди — жильцы поспешно сбежали с праздника. Дверь чердака тоже открывалась, и луч фонарика, в котором давно не меняли батарейки, слепо тыкался в наваленные тут и там груды мусора, но так и не коснулся её лица. Временами где-то на улице взрывалась воплями сирена полицейского автомобиля.
К девяти, когда полупустой дом затих окончательно, Маше даже стало казаться, что полицейские будто бы ищут её спустя рукава, не особенно-то и стремясь найти. Возможно, где-то в других частях города дела обстояли иначе, возможно, там они рыли носом землю, полагая, что она не станет задерживаться возле отделения… Но чутьё и воспоминания о беседах с отцом подсказывали, что это не так.
И чем больше Чёрненькая думала об этом, тем больше беспокойства испытывала. Люди в форме — не из тех, кто может вот так запросто простить кого-то, выпустившего пулю, пусть даже и травматическую, между ног одному из них. Наплевательское отношение к поискам могло означать только одно: они ещё не начались по-настоящему. Никто не собирался её арестовывать.
Маша с беспокойством покосилась на тускнеющее чердачное окно, наполовину заколоченное досками. Скоро наступит ночь. И если её догадки, касающиеся личности Вавы, верны, на охоту выйдут совсем другие люди. Но и покинуть убежище до темноты она не могла. Оставалось лишь ждать, сдерживая позывы мочевого пузыря и морщась от урчания в пустом желудке.
14. Мост
Ночь опустилась на Сомов мягко, неторопливо, как тонкой платок. Фонари медлили зажигаться, и на улицах наступила настороженная тишина. Проверив на всякий случай время — одиннадцать сорок, — Маша тихо выбралась из своего убежища. Спускаться она предпочла не через тот же подъезд, через который заходила, вместо этого прошла дальше по чердаку и вышла на улицу с другой стороны здания.
Дожидаясь темноты, она разработала план.
В первый день после приезда ей было очень сложно не морщиться при виде густых зарослей на газонах, в которых утопал Сомов, а ещё сложнее — не представлять, что может твориться под сенью этих кустарников. Но в эту ночь она благодарила раздолбайство местных властей, у которых нашлись дела поинтереснее, чем вырубать растительность, за которой уже было не разглядеть окна квартир на первых этажах.
Пригнувшись, она короткими перебежками пробиралась от куста к кусту, напряжённо прислушиваясь и замирая, как только до её ушей долетал какой-нибудь шорох. Дважды мимо неё проезжала машина с погашенными фарами, тихо шуршащая покрышками по растрескавшемуся асфальту.
В первую очередь Маша планировала добраться до гостиницы. Переходить улицу Ленина или одноимённую площадь ей не хотелось, поэтому Чёрненькая медленно двигалась по направлению к берегу, рассчитывая пробраться под мостом, с которого эта самая улица и начиналась, и снова вернуться в город, добравшись до гостиницы со двора.
Город снова дремал в полной тишине. Ни пьяных воплей, ни музыки, ни шатающейся допоздна молодёжи. Как будто в Сомове ввели комендантский час, а нарушителей карали на месте. Особенно странным это казалось после Дня города. Обычно люди стремятся выжать всё из редких поводов повеселиться…
Словно в ответ на Машины мысли, тишину летней ночи разорвал крик. Дикий захлёбывающийся вопль начался с хриплого низкого звука, стал тоньше и выше, превратился в жалобный визг и резко оборвался на высокой ноте. Маша остановилась.
— Не надо! Не надо! — долетело откуда-то издалека. — Не на-а-а-а-а-а-а-а!..