Мольба превратилась в бессмысленный вой и смолкла. Чёрненькая, моментально вспотевшая, с колотящимся сердцем, уселась прямо на землю. Что бы ни происходило в этом городе раньше, теперь всё стало хуже. Гораздо хуже.
Она долго ещё сидела, боясь снова услышать, как ночные улицы взрываются воплями боли и ужаса, но больше ничего подобного не повторилось. Сомов опять притворился сонным провинциальным городком. Местом, где никогда ничего не происходит. Местом, в сторону которого и смотреть-то незачем, если ты ищешь чего-то интересного.
Когда сердце перестало колотиться о рёбра, Маша поднялась и продолжила путь, мысленно отмечая, что во многих окнах этой ночью горел свет. Люди не спали, но никто не решался оставить окна не зашторенными.
Все они знали. Всё они знали.
Эта мысль уже не вызвала у Маши особенных эмоций. Да, наверняка так и было. Знали и прятались: за делами, за нежеланием связываться, а теперь вот за плотными занавесками. Утром пересчитают, кого не хватает, и продолжат жить, каждый на своей маленькой территории.
Она выбралась из прямоугольника последнего двора, стиснутого пятиэтажками, и оказалась на берегу реки. Дальше шла только тропинка, по которой можно было добраться до моста, и Маша снова испытала искушение сбежать. Просто сбежать, оставить этот полумёртвый, то молчащий, то воющий ночами город позади, добраться до полиции, рассказать всё как есть. И ждать, чем всё закончится. Но она быстро справилась с этим чувством и, пригнувшись, быстро направилась в сторону моста. Лезть в заросли было глупо — здесь они кусты росли куда гуще, чем на газонах. Не ломиться же с треском через них.
Фонари у самого моста не горели, поэтому людей на нём она сперва услышала, а затем уж увидела.
— Ещё вчера можно было кончить её в лесу. Она там шкерилась, пока мы мимо шли, думала, её не видно. Но не, Вадику, вишь, охота папку под монастырь подвести.
Чёрненькая замерла. Вадим собирался её руками избавиться от Валентина Витальевича? Скорее всего, она бы дописала свои показания и попросту исчезла. И это тоже повесили бы на старика.
— Да лан тебе. Поймаем. Напишет чего надо, а там уже…
— Ага.
Маша медленно, припадая к земле, сползла с тропинки и двинулась к мосту, тщательно обдумывая каждый шаг и следя, чтобы под ногу не попали какие-нибудь ветки или мусор.
— Сука, она меня сразу бесить начала.
— Ага.
— Волосы эти синие. Волосы только шлюхи красят.
— Ага.
— И татухи бьют.
— Точно.
Голоса принадлежали взрослым мужчинам. Должно быть, полицейским. Или просто тем из товарищей Вавы, кто был постарше. Шажок за шажком Маша приближалась к мосту. Под ним будет ещё темнее, что и хорошо, и плохо одновременно.
— И одевается, как шлюха.
— Угу.
— Шортики видел её? Это просто…
— Присунул бы?
Маша вздрогнула и едва не оступилась. Мужик на мосту хохотнул:
— А то. А ты бы нет?
— И я бы присунул. — В голосе второго явно прозвучала улыбка.
— Ну вот видишь.
Маша нырнула в тень под мостом, как в омут, задержав дыхание и зажмурившись. Замерла ненадолго, давая глазам привыкнуть к темноте, но это не помогло — света было слишком мало. Она нашарила рукой бетонную опору справа от себя и осторожно двинулась вперёд, ощущая, как перекатываются под подошвами кроссовок мелкие камешки, битое стекло и сухие листья.
— Я, короче, вчера, как от учителя этого сраного шёл, думал всё, что хоть Наське присуну.
— Наське? Ей сколько, четырнадцать?
— Шестнадцать… Короче, всю дорогу думал, как задуплю ей. Надеялся хоть успеть, как Вадик псину в костёр кинет, вернуться уже.
— Не успел?
— Не успел… Пришёл на камень — а её уже шкет какой-то дуплит! И на кой она мне после него?
Раздался смех, за которым двое на мосту не расслышали, как покатились из-под ноги Чёрненькой маленькие камушки. Маша задержала дыхание, дождалась, пока всё стихнет, и двинулась дальше по крутому склону берега.
— Твою мать… — едва слышно выдохнула она.
— Ничего, зато москвичку эту я уже никакому шкету не отдам. С-с-сука, поговорю с Вадиком, чтобы мне её оставил.
— Или сами сегодня поймаем.
— Думаешь, она тут полезет? Не дура вроде. Скорее, по жеде отправится.
— Это где Сёма?
— Ага. Может, он её и…
— Ай, да иди ты в жопу!
Снова раздался смех. Маша провела по губам сухим языком, сглотнула, сделала шаг… и сорвалась. Скользкие от пота пальцы слетели с бетонной опоры, ноги поехали, собирая камни и мелкий мусор в небольшую лавину. Она шлёпнулась на спину, отчаянно барахтаясь, пытаясь не отправиться по каменистому, заросшему чахлой сухой травой склону до самого низа.