То, что ведут её не в отделение, она поняла, только когда под ногами вместо асфальта оказалась засыпанная щебнем дорога частного сектора. Резко подняв голову, Маша огляделась. Вокруг стояли, притаившись, частные дома и покачивались на ветру ветви деревьев. Она закусила губу и безуспешно постаралась сморгнуть набежавшие на глаза слёзы, а в ушах у неё снова зазвучал приглушённый вой погибающей в костре собаки.
16. Вава
Огонь на поляне не горел. Это было первым, на что Чёрненькая обратила внимание.
Ранний летний рассвет должен был вот-вот наступить, и она смогла хорошо рассмотреть собравшихся в тусклом свете занимающейся зари. Сектантов, и правда, оказалось не так много, как показалось ей, когда она наблюдала за оргией. Но всё ещё достаточно, чтобы окружить часть поляны перед камнем неплотным кольцом.
Один из конвоиров со смешком пнул её под зад, и Чёрненькая влетела в неровный круг кубарем. Сил подняться уже почти не было, пришлось делать это неловко: сперва на четвереньки, затем уже выпрямляться. Спина отозвалась протяжной болью, локоть ощутимо дёрнуло.
Прямо посреди поляны стоял её мотоцикл. Насколько она могла видеть — в полной сохранности. На руле висел шлем. На сидении боком устроился Вадим, поигрывающий телефоном. Её телефоном — Маша сразу узнала яркий чехол.
— Привет, Маша! — с улыбкой поздоровался Вава. — Как дела?
По ряду стоящих в масках парней и девушек пролетели угодливые смешки. Вадим наслаждался происходящим. Маша не стала отвечать. Язык словно отнялся, в голове билась единственная мысль, по-звериному простая и ясная: ей очень хотелось жить. До дрожи, до судорог в усталых ногах. А что там говорит и делает этот маньяк — плевать. Может глумиться, сколько ему будет угодно. Лишь бы выжить.
— Хороша Маша… — под новые смешки проговорил он. — Да не наша. Так и знал, что ты вернёшься.
Чёрненькая подняла взгляд на Ваву. Знал, откуда? Догадывался, что она решит вытащить его сестру из этого места?
— А теперь ещё и знаю, зачем! То есть, узнал, пока ты показания писала у меня в кабинете. Ты мне скажи, Маша, ты правда думала, что надёжно спрятала?
Маша опустила взгляд и крепко зажмурилась, борясь с накатившим головокружением. Надёжно спрятала? Что она спрятала? Она даже подумала, что Вава, должно быть, не брезговал наркотиками. Иначе о чём он мог говорить?
— Маша? — Вадим наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо. — Маша, ответишь?
Она встретилась с ним взглядом, приподняв голову, и Вава отшатнулся. На его лице появилось странное выражение, он словно растерялся, разозлился и развеселился одновременно: брови взлетели вверх, губы разошлись, обнажая крепкие крупные зубы.
— Серьёзно? — коротко выдохнул он, хохотнул и продолжил: — Ты совсем тупая что ли? Не, правда?
Маша затравленно огляделась по сторонам. Что он пытается разыграть? Что он ей подкинет перед сектантами? Она догадалась: он хочет, чтобы её убийство стало поступком, решение совершить которые приняли сами подростки. Не по его приказу, а сами, своим умом решили, что ей жить больше нельзя. Что-то он ей подкинул такое, что приведёт их в ярость. Но что? Он попыталась мысленно перебрать варианты, но в голову ничего не приходило.
— М-да… Журналистка.
Вава легко поднялся с мотоцикла, ленивым движением открыл кофр и извлёк из него… акафистник. Маша в полной тишине открыла и закрыла рот. Огляделась по сторонам, надеясь хотя бы по реакции сектантов понять, о чём идёт речь. Но те никак не реагировали, а продолжали стоять, кто подбоченясь, кто скучая. Им было совершенно плевать, и внутреннее равнодушие полностью совпадало с отсутствующим выражением соминых морд на их масках.
Маша снова поглядела на Вадима. Тот помахал стареньким томиком, перетянутым бечевкой, и вопросительно склонил голову.
— Ты правда не удосужилась даже посмотреть, что тебе старуха отдала? — он распрямился и произнёс громко, молитвенно сложив руки: — Клавдия Петровна, вы подохли совершенно напрасно! И не только вы.
Снова грохнул смех. На этот раз приступ веселья длился куда дольше. Сектанты хохотали, будто соревнуясь, кто громче выразит своё презрение к пленнице. Хохотал и Вава, держа в руках сборник хвалебных песен о святых и мучениках так, будто тот был самой смешной вещью, которую ему доводилось видеть в жизни. Наконец, просмеявшись, он вытер слезящиеся глаза рукой. Следом за ним постепенно стихли и другие.