Медленно, мучительно медленно она перекинула ногу обратно через седло и стащила шлем. И впервые за вечер увидела любопытство в обращённых на неё взглядах.
— Та-а-ак… — протянул подсевший поближе к Вадиму мужчина.
Все, кроме Вадима, улыбнулись.
— Как погиб Аркадий? — сипло спросила Чёрненькая.
Она и не подумала доставать телефон и делать какие-то записи. Это было личное. Она хотела знать, ради чего приехала в Сомов. Ради чего прошла через весь ад, творившийся в этом городке. Вадим понял это. Он поколебался, прежде чем ответить, но поступок Маши явно вызвал в нём нечто, похожее на уважение.
— Аркаша не был одним из нас. — проговорил он серьёзно. — Слишком тупой и непредсказуемый. Но очень хотел к нам. Или основать свою организацию, я так и не понял. Он и сам, наверное, до конца не понимал. Придумал себе какой-то знак, рисовал его всюду. Мы замучались оттирать этого сома. И вынюхивал, вынюхивал, сучонок. Через него Полинка на нас и вышла. Потому я и передал ему задание. Сказал, что ему нужно на уроке спровоцировать училку. Начать с ней драку. И убить. А другим ребятам, — Он мотнул головой в сторону Сомова. — Я сказал кончить его самого, когда он бросится на Полинку. Когда начинается куча-мала, сложно уследить, кто кого пырнул, правда? Даже те, кто не при делах, поверили, что это она его. А кто не поверил — побоялся спорить.
Он помолчал, без улыбки глядя на остывающие угли, потом опять посмотрел на Чёрненькую:
— Полина его не убивала.
Маша ничего не сказала.
17. Доверие
Маша остановилась дважды.
Первый раз — у выгоревшего до самого остова дома Клавдии Петровны. Залитый пеной деревянный скелет, сохранивший на себе немного глиняной плоти, ещё дымил. Чёрненькая не удержала равновесия, мотоцикл завалился на бок. Маша едва успела стащить с головы шлем, даже не вставая, прежде чем её вырвало желчью.
Человек, давший ей в руки все ответы, умер. Умер страшной смертью просто потому, что она не потрудилась прочитать книгу. Поленилась развязывать бечёвку, хотя могла и догадаться: раз старуха так упаковала томик, в нём было что-то важное. Клавдия Петровна поплатилась за её, Машино, пренебрежение. Она долго не могла поднять «Ямаху» и снова завести двигатель не только из-за боли в многочисленных ушибах. Взгляды из окон соседних домов выводили из себя, мешая сосредоточиться. Занавески подрагивали, выдавая наблюдателей. Хотя те и скрывались-то только ради приличия. И за пожаром наверняка наблюдали так же, с безопасного расстояния и молясь, чтобы на их постройки огонь не перекинулся.
Мысли были нехорошие и злые, несправедливые — она ведь не видела, как всё происходило, — но Маша не стала себя одёргивать.
Второй раз она припарковала мотоцикл, прижавшись к обочине сразу за мостом через Дон. Не слезая, достала телефон и долго смотрела на него, не позволяя экрану погаснуть. Решение позвонить в полицию пришло давно, как первая человеческая реакция, но она не решалась. Что если это именно тот поступок, которого ждёт от неё Вадим? Что если он задумал очередную мерзость? Она пыталась придумать, на что может повлиять её звонок, но так и не могла вообразить ничего особенно достоверного. Ситуация, так или иначе, сводилась к простой и понятной даже в её состоянии формуле: её слово против слова местного полицейского и целой кучи других жителей Сомова.
Трубка завибрировала у неё в руке, но Маша не вздрогнула. Не удивилась, увидев незнакомый номер, и почему-то сразу решила, что это отец. А кто ещё? Звонит поглумиться над её неудачей. Сказать, что Вава был прав, и так и надо поступать с тупыми, слабыми, бесполезными бабами. Она секунду держала палец над экраном, после чего сбросила вызов.
Расскажет ей, когда она будет в Москве. В СИЗО.
Звонок сразу же повторился. Маша поморщилась и сунула телефон в карман кофты. Положила руки на руль, помедлила секунду и расстегнула ремешок шлема. Звонок повторился ещё трижды, прежде чем она успела снять шлем и бросить его на обочину, поняв, как сильно он ей надоел. Слишком много сил отнимала возня с ним.
— Да. — коротко произнесла она в трубку.
— Маша! — громкий шёпот из динамика заставил её вздрогнуть.
Чёрненькая тряхнула головой, уверенная, что ей показалось.
— Да, я слушаю! — повторила она.
Маша попыталась повторить громче, но вместо этого замолчала совсем, борясь с тошнотой и болью в горле.
— Маша! Машенька!