– Мне никогда раньше не снились такие… непохожие на сон сны.
– Сны живых людей могут зависеть от их Умерших. Присмотрись повнимательней…
Мы летим. Господин Аояма летит свободным стилем, как Супермен. У меня за спиной приторочен ранец с реактивным двигателем, как у Зэкса Омеги. Под нами – розовые меренги облаков. Земля набегает накипью и уносится прочь.
– Еще одно преимущество, которым мы, умершие, располагаем,– это неограниченная свобода восторгаться величием мироздания.
– Вы – мой Умерший?
– Я нанял тебя, а ты нанял меня.
– А почему Андзю никогда не приходила?
– Почти.– Господин Аояма смотрит на часы у себя на руке.– Над этим вопросом работают.
– Значит, мертвые действительно, э-э, общаются с живыми?
– Тоже мне, большое дело.
– И вы действительно можете видеть… все? – Я думаю о своих проделках с Зиззи Хикару.
– Да, если хотим. Но ты бы стал смотреть телевизор с миллиардом каналов? Так мало внимания к божественным предначертаниям. Творящие зло воображают, что их преступлениям нет равных, но если бы они только знали. Нет. Цель моего появления в твоих утренних снах – искупление грехов.
– Э-э… ваших или моих?
– Наших. Я так плохо обращался с тобой в Уэно. Даже при том, что ты плюнул в мой чайник.
– Мне очень не по себе оттого, что я это сделал.
Господин Аояма смотрит в свой бинокль.
– Газетам, что выйдут через пару дней, будет не по себе до невероятия. Взгляни. Искупление близко.– Господин Аояма указывает вниз.
Облака расползаются, как древние свитки,– и я вижу наш тайный пляж, прибрежную скалу и камень-кит. На камне-ките, ссутулившись в горестном одиночестве, сидит девочка. Андзю, конечно.
– Незаконченное дело, Миякэ.
– Я не понимаю.
– Поймешь.
Реактивный двигатель у меня за спиной сбивается с ритма и глохнет. Я вижу свою мать – лицо с обложки фильма ужасов,– но и она, и балкон девятого этажа со свистом исчезают в небе над Токио. Переворачиваюсь и вижу, как мне навстречу с предельной скоростью несется детская площадка, и вспоминаю, что, если я не проснусь, прежде чем ударюсь о землю, я…
Я просыпаюсь с криком «аааааа!» на заднем сиденье междугородного автобуса – его двери с шипением закрываются, и он трогается с места. Сажусь прямо и щурюсь от света. Да, это автобус. Морской Ангел предлагал поспрашивать дальнобойщиков в Китакюсю, не едет ли кто-нибудь на юг, в сторону Миядзаки, но мать ждет, что я приеду сразу после обеда. Я не хочу рисковать и опаздывать. Еще до того, как я уснул, рядом со мной на заднее сиденье села пожилая женщина. В руках у нее мелькают вязальные спицы, лицо круглое и щербатое, как луна, и мне кажется, что она увлекается ароматерапией, потому что я чувствую запах… какого-то растения, название которого не могу вспомнить. Своим загаром она напоминает блестящий на солнце апельсин. Между нами стоит корзина с хурмой. Не той водянистой хурмой, которую продают в Токио,– хурма, что лежит в ее корзине, может расти только в сказках. Это хурма, которая стоит риска навлечь на себя гнев сказочных колдунов. У меня текут слюнки – последние сутки я почти ничего не ел.
– Предлагаю обмен,– говорит госпожа Хурма.– Одну хурму за твой сон.
Мне неловко.
– Я что-нибудь бормотал?
Она не отрывает взгляда от петель своего вязанья.
– Я собираю сны.
И я рассказываю ей свой сон, не упоминая о том, что Андзю – моя сестра. Ее спицы стучат, как мечи, скрещенные на отдаленном холме.
– Вам меня не обсчитать, молодой человек. О чем вы умолчали?
И я признаюсь, что Андзю моя сестра-двойняшка. Госпожа Хурма на минутку задумывается.
– Когда она ушла, эта несчастная?
– Ушла откуда?
– С лицевой стороны, конечно же.
– С лицевой стороны…
– Жизни.
Нет, ее спицы стучат, как трость слепого.
– Девять лет назад. Как вы узнали?
– В четверг на Страстной неделе мне исполнится восемьдесят один.
Ее ли мысли витают где-то, мои ли где-то бредут. Она зевает. Маленькие, белые зубы. Я думаю о Кошке. Она спускает петлю.
– Сны – это берега, в которых океан сущностей обретает твердь формы. Пляжи, по которым «когда-нибудь-будет», «однажды-было» и «не-будет-никогда» могут прогуливаться среди «ныне-есть». Ты ведь считаешь, что я старуха, поседевшая от суеверий и, вероятно, законченная сумасшедшая.
Выразиться лучше я бы не смог.
– Конечно, я сумасшедшая. Иначе откуда бы мне знать все, что я знаю?
Я боюсь обидеть ее, поэтому спрашиваю, что, по ее мнению, означает мой сон. Она улыбается, обнажая зубы. Она знает, что я смотрю на нее свысока.
– Тебя разыскивают.
– Разыскивают? Кто?
– Я не даю бесплатных консультаций. Возьми свою хурму, мальчик.
После Токио Миядзаки кажется просто игрушечным. На автовокзале я иду в бюро информации для туристов, чтобы узнать, где клиника, в которой находится моя мать. Никто о ней даже не слышал, но, когда я показываю адрес, мне говорят, что нужно сесть на автобус до Кирисимы. Ближайший будет не раньше чем через час, поэтому я иду в туалет на вокзале, чищу зубы и усаживаюсь в зале ожидания, где пью сладкий холодный кофе из банки и наблюдаю за подъезжающими и отъезжающими автобусами и пассажирами. Мимо неторопливо проходят местные жители. Облака никуда не спешат, а в фонтанах под пальмами висят радуги. Отошедшая от дел собака с мутными глазами подходит ко мне и обнюхивает в знак приветствия. Женщина на сносях пытается удержать в повиновении выводок разбегающихся в разные стороны детишек-попрыгунчиков. Я вспоминаю про свою хурму – моя бабушка говорит, что беременные ни в коем случае не должны есть хурму,– и перочинным ножом срезаю с нее кожицу. Пальцы становятся липкими, но плод, блестящий, как жемчужина, просто великолепен. Я выплевываю блестящие косточки. Один из мальчиков научился свистеть, но пока только одну мелодию. Мать смотрит, как дети прыгают между пластмассовыми сиденьями. Интересно, где их отец. Когда они добираются до огнетушителя, она наконец делает замечание:
– Если вы это тронете, дяди, что следят за порядком, рассердятся!
Выхожу пройтись. В сувенирном магазинчике, полном вещей, не распроданных с пятидесятых годов, мне попадается на глаза чаша с поблекшими пластмассовыми фруктами, на которых улыбаются веселые рожицы. Я покупаю ее для Бунтаро, в отместку за брелок с Зиззи Хикару. В «Лоусонз» я покупаю упаковку бомбочек с шампанским и до самого прихода автобуса читаю журналы. Наверное, я должен волноваться, но у меня нет на это сил. Я даже не знаю, какой сегодня день.
Я ожидаю увидеть фешенебельное заведение с автостоянками и пандусами для кресел-каталок, расположенное на окраине города,– вместо этого автобус по узкой дороге углубляется в сельскую местность. Когда мы проезжаем расстояние еще на тысячу иен, один фермер показывает мне на проселочную дорогу и говорит, чтобы я шел по ней до самого конца.
– Вы не сможете пройти мимо,– уверяет он, что обычно предвещает неприятности.
По одну сторону дороги бежит вверх склон поросшего соснами холма; по другую – убирают и развешивают для просушки пучки раннего риса. На тропе мне попадается большой плоский круглый камень. Сверчки выводят трели и выстукивают морзянку. Я кладу камень в свой рюкзак. Мир вокруг расцвечен розовато-лиловым, ярко-розовым и белым. Вся земля. Весь воздух. Я иду, иду. Начинаю волноваться – через двадцать минут уже виден конец дороги, но клиники и следа нет. Огородные пугала, наполовину смешные, наполовину ужасные, бросают на меня косые взгляды. Большие головы, костлявые шеи. Асфальтовое покрытие заканчивается, заканчивается и сама дорога, рядом с кучкой ветхих деревенских домиков у подножия горы, на которой ранняя осень уже оставила свои отметины. Пот течет у меня по спине, скапливаясь на пояснице,– наверняка от меня несет чем угодно, только не свежестью. Может быть, водитель автобуса не там меня высадил? Решаю пойти на ферму и спросить. Жаворонок больше не поет, и вокруг повисла громкая тишина. Овощные грядки, подсолнухи, голубые простыни, развешанные на солнце. На небольшом возвышении в саду камней, где хозяйничает ползучий пырей, стоит традиционный чайный домик, крытый соломой. Я уже прохожу было мимо калитки, как вдруг вижу написанную от руки вывеску: «Миядзаки, Горная клиника». Несмотря на все признаки того, что место обитаемо, вокруг никого нет. У парадного входа не видно ни колокольчика, ни звонка, поэтому я просто открываю дверь и вхожу в прохладную приемную, где какая-то женщина – уборщица? – в белой униформе пытается превратить горы папок в холмы. Эта битва заранее проиграна. Тут она замечает меня.