Он вышел из землянки, натянув башлык. Ночь была ясной, звездной, страшно холодной. С немецкой стороны периодически взлетали ракеты, освещая призрачным светом ничейную землю, усеянную черными пятнами воронок и исковерканными остатками проволоки. Где-то там, за сотни верст, человек, которого он когда-то видел на смотру — маленького, улыбчивого, — теперь принимал судьбоносные решения. Решения, которые докатятся и сюда, в этот промерзший окоп, в виде либо долгожданного эшелона с продовольствием, либо залпа расстрельной команды.
Свечин вздохнул, и пар от его дыхания повис в ледяном воздухе белым призраком.
Повоюем еще, ваше величество, — мысленно обратился он к далекому монарху. — Но, ради Бога, дайте нам хоть какую-то надежду. А то ведь и вправду… взорвемся.
Часть IV: Кабинет Николая. Вечер 7 января.
Николай сидел за своим столом, заваленным бумагами. Перед ним лежали первые доклады.
От Климовича: «Проведены аресты 47 человек в Петрограде. На крупных заводах спокойно, работа продолжается. Зафиксирован рост недовольства в скрытой форме».
От Трепова: «Реквизировано 5000 пудов зерна со складов спекулянтов. Первые эшелоны с хлебом из Сибири перенаправлены в Петроград. Казнены два крупных маклера. Рынок в шоке, цены начали падать».
От Алексеева: «Преображенский полк грузится в эшелоны. Через три дня будет в Петрограде. На фронте приказы доведены. Реакция офицерства — настороженно-положительная. Солдатская масса — пассивна».
Сводка от министра двора: «Указ об экономии опубликован. В городе — смешанная реакция. Одни хвалят, другие называют лицемерием».
Николай откинулся на спинку кресла. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал чудовищную усталость и тяжесть. Он отдал приказы, которые могли сломать жизни, а может, и спасти тысячи. Он сыграл в жестокую игру, и первый ход был сделан. Но до победы было еще бесконечно далеко.
Вошел камердинер с подносом — чай и простой черный хлеб с маслом. По новому указу. Николай кивнул. Он отломил кусок хлеба, медленно прожевал. Он думал о том солдате в окопе, о том рабочем на Путиловском, о князе в своем особняке. Все они теперь видели в нем другого человека. Жесткого. Решительного. Может, даже жестокого.
«Пусть видят, — подумал он, глядя на пламя свечи. — Пусть боятся. Пусть ненавидят. Но пусть подчиняются. А там… там я покажу, что эта жесткость — не самоцель. Она — инструмент. Инструмент для победы. Инструмент для спасения. И, Господи, помоги мне не забыть, для чего я всё это начал. И не возлюбить саму эту жесткость ради неё самой».
Он потянулся к чернильнице, чтобы написать очередную резолюцию. За окном, над заснеженным Петроградом, сгущалась зимняя ночь, холодная и беззвездная. Но где-то на горизонте уже чудился первый, едва уловимый отсвет грядущего лета и обещанного наступления. Он должен был дожить до него. И победить.
Глава четвертая: Железный рыцарь в кругу семьи
Глава четвертая: Железный рыцарь в кругу семьи.
Часть I: Александровский дворец. Кабинет наследника. 10 января 1917 года.
Комната Алексея Николаевича была странным гибридом будуара принца, госпитальной палаты и мальчишеского убежища. У одной стены стояла роскошная резная кровать под балдахином из голубого шелка, у другой — простой деревянный стол, заваленный книгами по истории, моделями кораблей, солдатиками и недавно появившейся конструкцией из проволоки и жести — прообразом танка, вырезанным из иллюстрации к английскому журналу. На полках рядом с роскошно переплетенными томами Пушкина и Гоголя теснились дешевые лубочные книжки о похождениях удалых разбойников. На стенах — иконы и карта Европы, утыканная разноцветными флажками. Воздух был теплым, чуть спертым, с привычным, въевшимся запахом камфоры, йода и сладковатого лекарства — опия, который давали мальчику во время сильных приступов боли.
Алексей лежал в постели, бледный, с синевой под огромными, слишком взрослыми для его тринадцати лет глазами. Очередное, не сильное, но изматывающее кровоизлияние в сустав колена приковало его к постели на неделю. Колено, туго перебинтованное, покоилось на подушке. В руках он держал новенький, никелированный полевой бинокль — подарок от отца с прошлого Рождества. Он смотрел в окно, на заснеженный парк, где под низким свинцовым небом сновали, как муравьи, солдаты охраны.