Часть II: Конспиративная квартира на Песках. Ночь.
Если особняк на Литейном тонул в тепле и свете, то эта квартира в доходном доме на окраине Петербургской стороны была погружена в холодный полумрак. Окна были завешены плотными одеялами, на столе горела одна керосиновая лампа, чадящая и коптящая. В воздухе пахло дешевым табаком, влажным камнем и безысходностью.
Здесь собралось человек шесть. Это были не буржуа. Это были те, кого новая власть уже тронула железной рукой или грозилась тронуть. Двое — рабочие с Путиловского, чьих товарищей арестовали. Один — студент-технолог, связанный с эсерами. Еще двое — солдаты из расформированного запасного полка, ожидающие отправки на фронт, но уже успевшие вкусить «новой дисциплины». И шестой — человек в очках, с бесцветным лицом мелкого чиновника, но с горящими фанатичным огнем глазами. Его звали Иван, и он представлял боевую организацию партии социалистов-революционеров (эсеров).
— Товарищи, — начал Иван, его голос был тихим, но пронзительным, как шило. — Терпению конец. Царь-кровопийца показал свое настоящее лицо. Он не «батюшка», не «добрый Ники». Он — палач. Он душит голодом Петроград, чтобы кормить свою гвардию. Он арестовывает лучших из нас. Он гонит солдат, как скот, на убой. И он делает это под лозунгом «порядка» и «победы». Какой порядок? Порядок виселиц! Какая победа? Победа помещиков и фабрикантов над народом!
Рабочий, коренастый, с руками, покрытыми старыми ожогами, мрачно кивнул.
— Верно. На заводе — как на кладбище. Работаем, но молчим. А молчание это — страшное. Скоро рванет.
— Не должно рвануть само! — страстно возразил Иван. — Мы должны направить гнев народа! Мы должны показать, что этот «железный царь» — бумажный тигр! Что его можно тронуть! Что его власть не от Бога, а от штыков. И штыки можно повернуть против него!
Солдат, молодой, с испитым лицом, неуверенно спросил:
— Как? Он же гвардию ввел. Они стрелять будут.
— Гвардия — тоже люди. Из крестьян. У них братья и отцы гибнут на фронте. Их нужно агитировать! Но сначала — нужен акт. Акция, которая встряхнет всех. Которая покажет: сопротивление возможно.
Он помолчал, обводя присутствующих взглядом.
— Цель — новый министр внутренних дел. Его ещё не назначили, но он будет. И он будет палачом, хуже Протопопова. Или… — Иван сделал паузу для драматизма, — или сам Трепов. Диктатор по продовольствию. Он уже вешает и расстреливает. Убрать его — значит посеять панику в правительстве. Показать, что и самые охраняемые не защищены.
Студент, бледный, с нервным тиком, заговорил:
— Это террор. Индивидуальный террор. Партия всегда…
— Партия всегда использовала террор как оружие против тирании! — перебил Иван. — Вспомните Плеве, великого князя Сергея! Сейчас время не для дискуссий, а для действия. У нас есть информация. Трепов каждую среду ездит из Смольного института (где разместился его комитет) в Зимний на доклад. Маршрут известен. Охрана — несколько конных жандармов. Мы можем устроить закладку бомбы на Моховой или покушение из толпы.
— А если пострадают посторонние? — тихо спросил второй рабочий.
— В революционной борьбе нет посторонних! — горячо произнес Иван. — Каждая жертва режима — на его совести. Наша задача — свалить режим. Любой ценой. Кто готов?
В комнате повисло тяжелое молчание. Идея убийства висела в воздухе, тяжелая и кровавая. Солдаты переглянулись. Они привыкли к смерти на фронте, но это было иное. Рабочий с ожогами мрачно кивнул.
— За Петрова и Климова. Я готов помочь. Но сам стрелять не буду. У меня семья.
— Достаточно. Нужны наблюдатели, связисты. — Иван посмотрел на солдат. — А вы? Ваш полк расформировывают. Вас отправят в штрафную роту на верную смерть. Или вы можете ударить по тем, кто вас туда посылает.
Молодой солдат сжал кулаки. В его глазах вспыхнула отчаянная решимость обреченного.
— Я… я согласен. Дайте винтовку.
Заговор родился. Он был мал, слаб, почти обречен на провал. Но он был искрой, которую боевик-эсер пытался забросить в бочку с порохом народного гнева. И он не подозревал, что у новой власти уже есть свои уши и глаза, которые, возможно, уже прислушиваются к шорохам в этой конспиративной квартире.
Часть III: Кабинет Николая в Зимнем. 16 января. День.
Кабинет императора превратился в штаб. На столе, рядом с традиционными чернильными приборами и семейными фотографиями, теперь лежали карты с дислокацией гвардейских полков, сводки от Климовича о настроениях, доклады Трепова о продовольствии. И папка с грифом «Совершенно секретно. Лично Его Величеству». В ней были первые расшифрованные телеграммы, перехваченные контрразведкой. В том числе — тревожные донесения о растущем недовольстве среди промышленников и о слухах о готовящемся покушении на высокопоставленного чиновника.