Генерал Жанен, элегантный, с острым, умным лицом, говорил по-французски, переводчик синхронно переводил на русский:
— …итак, Ваше Величество, план генерала Нивеля окончательно утвержден. «Наступление Нивеля» начнется 16 апреля на участке между Реймсом и Суассоном. Мы рассчитываем на прорыв фронта в течение 48 часов. Для успеха критически важно, чтобы германское командование не могло перебросить резервы с Восточного фронта. Поэтому мы настаиваем: русское наступление должно начаться не позднее 22 мая. И оно должно быть максимально мощным, отвлекающим.
Николай, сидевший во главе стола в простом кителе, кивнул. Его лицо было сосредоточенным.
— Генерал Алексеев, наши возможности?
Алексеев, выглядевший изможденным, но собранным, развернул свою карту.
— К 22 мая мы можем сосредоточить на Юго-Западном фронте ударную группировку в составе тридцати пяти пехотных и двенадцати кавалерийских дивизий. Артиллерии — в пределах нормы, но есть проблемы со снарядами к тяжелым орудиям. Основной удар планируем на участке австрийцев, в районе Галича. Австрийская оборона после прошлогодних боев Брусилова всё ещё слаба. Прорыв возможен.
Английский генерал Вильямс, грузный, с бакенбардами, вмешался на ломаном русском:
— Это хорошо, прорыв. Но удержать? Немцы перебросят силы. Нужно не просто прорвать, нужно развить успех. Глубоко. Чтобы они думали об угрозе Венгрии, а не о Франции.
— Для развития успеха нужны резервы и бесперебойное снабжение, — сухо заметил Алексеев. — Резервы у нас есть. Со снабжением… — он обменялся взглядом с Беляевым, — мы работаем. Но гарантировать бесперебойность в условиях весенней распутицы не могу. Дороги — наше главное слабое место.
— Дороги — проблема и у нас, — сказал Жанен. — Но мы решаем её инженерными частями. Может, опыт…
— Опыт есть, — перебил Николай. Его голос прозвучал тихо, но все сразу замолчали. — Но нет времени. Генерал Алексеев, я требую создания специального штаба по логистике для этого наступления. Во главе — лучший инженер, которого найдете. Ему — все полномочия. Реквизировать все гражданские грузовики в прифронтовой полосе, если нужно. Использовать труд военнопленных для ремонта дорог. Снабжение должно быть обеспечено. Я беру это под личный контроль.
Он повернулся к союзникам.
— Господа, Россия выполнит свою часть. Мы ударим 22 мая. Сильно. Но я жду от вас не только успеха под Суассоном. Я жду, что после вашего прорыва вы окажете нам максимальную поддержку поставками. Особенно — тяжёлой артиллерией и авиацией. Мы воюем не за разные цели. Мы воюем за общую победу. И доверие должно быть взаимным.
Жанен и Вильямс переглянулись. Они ожидали увидеть нерешительного царя, о котором ходили легенды. Перед ними был другой человек — жесткий, вникающий в детали, требующий отчёта и ставящий условия.
— Мы передадим ваши пожелания нашим правительствам, Ваше Величество, — вежливо сказал Жанен. — Ваша решимость… впечатляет.
После совещания, когда союзники ушли, Николай остался с Алексеевым.
— Смогут? — коротко спросил он.
— Австрийцы — да. Немцы… если перебросят вовремя, будет тяжело. И ещё одно, Ваше Величество… — Алексеев понизил голос. — Настроение в войсках. Солдаты устали. Ждут не наступления, а мира. Жесткие приказы о дисциплине… они вызывают ропот. Офицеры докладывают.
— Ропот был и раньше. Но они шли в атаку, когда им верили в победу, — сказал Николай. — Мы дадим им победу. Один, но сокрушительный удар. А потом… потом можно будет говорить о мире. Но не раньше. Передайте по цепочке: те, кто отличится в майском наступлении, получат землю. Царское слово. Пусть это знают.
Это была новая идея — прямая, грубая, но понятная каждому крестьянину в шинели. Земля. Алексеев кивнул, видя в этом отчаянный, но возможно, работающий стимул.
Часть IV: Путиловский завод. 7 февраля. Вечерняя смена.
В литейном цехе стоял адский жар и грохот. Машины выли, молоты били по раскаленному металлу, расплавленный чугун лился в формы, выбрасывая снопы искр. Инженер Соколов, с мокрым от пота лицом и закопченными руками, проверял чертежи новой партии снарядных стаканов. Рядом, у печи, стояла кучка рабочих, среди них — дядя Миша. Они не работали, а о чем-то говорили, горячо и тихо. Соколов подошел.
— В чем дело? Остановка?
Дядя Миша обернулся. Его лицо было мрачным.