— Дело, Дмитрий Иваныч, в том, что опять прижимают. Пришла разнарядка от этого нового, железного министра. Производительность — повысить на пятнадцать процентов. А пайки — урезать. Мол, в городе хлеб дорожает, надо экономить на рабочих, чтобы фронту больше досталось. И нормы выработки новые, каторжные. Не выполнишь — штраф, потом увольнение, а с ним — бронь с завода снимут и на фронт. Прямо в штрафную роту.
Рабочий рядом, молодой парень, зло выругался:
— Да они с ума сошли! Мы и так на износ! По двенадцать часов! А они ещё! Да тут через месяц ползавода с ногами протянет!
— Тихо, Ванька, — остановил его дядя Миша. — Слушай дальше. И контроль ужесточают. На проходной теперь не только пропуска смотрят, но и могут обыскать. Ищут листовки. Кто найдут — тот и есть «смутьян». Как тех, в крепости.
Соколов почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он вспомнил ночную облаву, пятно на снегу.
— И что будете делать?
— А что делать? — развел руками дядя Миша. — Бастовать? Так бастующих теперь расстреливают как изменников. Молча работать? Так с голоду сдохнешь да надорвешься. Народ, Дмитрий Иваныч, звереет. Тихо звереет. Как в клетке. Раньше хоть ругнуть можно было, посоветоваться. А теперь — молчи, боясь, что сосед донесет. Этак до большой беды недалеко. Взорвется всё.
Соколов посмотрел на эти усталые, озлобленные лица, освещенные адским светом плавильных печей. Он понимал их. Он сам был на грани. Но он также видел логику власти: война, фронт, нужно любыми средствами. Только средства эти превращали тыл в пороховой погреб. И он, инженер, чувствовал себя не просто специалистом, а часовщиком, пытающимся починить сложный механизм, который вот-вот взорвется у него в руках.
Часть V: Особняк Юсуповых. 10 февраля. Вечер.
В малой гостиной, где так недавно велись циничные разговоры, теперь царила атмосфера похорон. Юсупов, Дмитрий Павлович и еще несколько представителей высшей аристократии и генералитета (включая осторожно прибывшего бывшего военного министра Поливанова) сидели в глубоких креслах. На столе стоял не коньяк, а крепкий чай. Лица были напряженными.
— Итак, господа, резюмируем, — начал Юсупов. Его изящество сменилось холодной собранностью. — Новый министр внутренних дел, генерал Иванов, за неделю превратил МВД в филиал Ставки. Чистка, угрозы, военный режим. Дума получила «рекомендации» через своих председателей — не поднимать вопросов о чрезвычайных мерах. Пресса затыкается. В городе — аресты по малейшему подозрению. На фронте готовят наступление, которое, по мнению многих, — авантюра. Солдаты не хотят воевать. Рабочие на грани бунта. И над всем этим — наш монарх, который видит спасение только в ужесточении хомутa. Кто что скажет?
Генерал Поливанов, умный, осторожный, проговорил:
— Я знаком с Ивановым. Это не администратор. Это таран. Его послали ломать. И он будет ломать, пока что-нибудь не сломается — или система, или он сам. Проблема в том, что царь полностью ему доверяет. Он нашел в нем родственную душу.
— Или удобное орудие, — добавил Дмитрий Павлович. — Ники всегда искал, на кого переложить ответственность. Раньше это был Витте, Столыпин, потом… разные лица. Сейчас это генерал-палач. Он позволяет ему делать грязную работу, сохраняя для себя… что? Видимость необходимости? Мне его жаль. Но он ведет страну к пропасти.
— Может, стоит поговорить с ним? — предположил один из молодых князей. — Вскрыть глаза? Он же не монстр.
— Говорить? — Юсупов горько усмехнулся. — С кем? С человеком, который видит измену в каждой критике? Которому каждую ночь снятся кошмары о расстреле? Он в осаде. И в осаде он видит только два выхода: либо сдаться (что для него равносильно смерти), либо драться до конца. Мы для него теперь — либо союзники, которые безоговорочно поддерживают его курс, либо… потенциальные предатели.
Он помолчал, глядя на огонь в камине.
— Я получаю информацию. Готовится указ. О роспуске Государственной Думы, если она «препятствует работе правительства в военное время». А препятствием сочтут любое слово против. Затем — возможно, введение прямого военного управления в столицах. Нас, аристократов, начнут прижимать: контрибуции на нужды войны, принудительные займы. Тех, кто будет сопротивляться, — объявят «непатриотами». Скоро нам всем придется выбирать: либо молча подчиниться этой железной карусели, либо… искать способы остановить её. Но способы эти становятся всё более опасными.
В комнате повисло тяжелое молчание. Раньше они думали о заговоре ради спасения монархии от слабого царя. Теперь они боялись монархии сильного, но, как им казалось, сошедшего с ума царя. И боялись ещё больше того, что начнется, если этот царь падет под грузом созданной им же системы.